Из раскрытых ладоней мага с тихим шипением вырвался плотный, полупрозрачный импульс концентрированной маны. Он ударил прямо в нагромождение гудящей аппаратуры. Заклятие абсолютной невидимости тяжёлым саваном легло на артефакт. В одно короткое мгновение всё это высокотехнологичное безумие полностью исчезло из оптического спектра. Стол чёрного дуба стал девственно, безупречно пуст. Лишь воздух над ним продолжал слегка дрожать и преломляться от колоссальной разницы температур, словно густое марево над раскалённым летним асфальтом, выдавая физическое присутствие морозной аномалии.
Величественная фигура переступила порог и сделала один, невероятно медленный, исполненный собственного подавляющего достоинства шаг в самый центр ледяной комнаты.
Иллиэль резко, едва не опрокинув тяжёлое резное кресло, встал из-за стола. Он расправил плечи, облачённые в хрустящий от инея синий бархат, и низко склонил голову в традиционном приветствии.
— Приветствую тебя, Отец, — голос принца прозвучал ровно, без единой запинки, но в самой глубине его расширенных зрачков плясало тщательно скрываемое, дикое напряжение.
Владыка полностью проигнорировал неуместную спешку сына. Для правителя Высокого мира любые резкие движения были сродни дурному тону, унизительному признаку суеты, свойственной лишь короткоживущим, ущербным расам Земли. Он не снизошёл до ответа на приветствие сразу. Его взгляд, холодный, пронизывающий и абсолютно пустой, как поверхность замёрзшего в мёртвую зиму озера, неспешно скользнул по стенам покоев. Затем Владыка слегка разомкнул свои безупречные губы и начал размеренную, гипнотическую речь. Его голос обволакивал сознание, убаюкивал волю, падая тяжёлыми каплями расплавленного свинца в мёртвую тишину комнаты.
— Я отчётливо чувствую неприятное возмущение в эфире, Иллиэль, — произнёс Владыка, и казалось, что каждое произнесённое им слово длилось целую вечность. — Ты стал слишком часто запираться в своих покоях, отгораживаясь от гармонии двора. Хаос — это коварный яд, медленно проникающий сквозь невидимые трещины в неокрепшем разуме.
Владыка говорил о неизменности как о единственной форме долга. Любой порыв к новому он называл болезнью, которая начинается с малого, а заканчивается гибелью совершенства. Он стоял посреди зала почти неподвижно, и от этой неподвижности каждое слово казалось тяжелее.
Иллиэль смотрел на пустое пространство стола, но точно знал, что скрыто под заклятием. Бежевый Ящик не вел живой связи: в нем лежали уже принесённые письма, старые архивы и недописанный ответ Ольге. Но даже этот локальный земной шум был опаснее любой открытой дерзости.