Я видел, как она накачивается вином. Видел, как стекленеет ее колючий взгляд. Я ждал взрыва, ждал очередной истерики, но когда она бросилась ко мне, всё пошло не по сценарию.

Когда ее губы, обжигающие, со вкусом терпкого рубинового вина, жадно смяли мои, мой хваленый, железобетонный самоконтроль дал колоссальную трещину. В тот миг, когда она сама притянула меня к себе, срывая пуговицы с моей рубашки, во мне взревело нечто темное, первобытное. Мой внутренний голос требовал отбросить все правила, разорвать эту ненавистную серую шерсть в клочья, впиться в ее бледную кожу и взять ее прямо там, на осколках хрусталя, заклеймив своей раз и навсегда.

Но потом она произнесла это. «Заткнись и возьми меня прямо сейчас, пока я не передумала».

Эти слова отрезвили меня лучше любого заклинания.

В них не было ни капитуляции, ни истинного желания. В них говорил хмель и отчаянная, пьяная злоба. Если бы я поддался, если бы взял ее на этом столе, это была бы победа дешевого вина, а не моя. Утром она бы проснулась с ненавистью, которая выжгла бы всё живое между нами. А я...

Клянусь Бездной, я хотел, чтобы она смотрела на меня ясным, кристально трезвым взглядом, когда будет отдаваться. Я хотел видеть в ее глазах осознанное поражение и ту самую страсть, которую она так упорно прятала. Мне не нужна была пьяная кукла. Мне нужна была моя дикарка. И я заставил себя отступить, хотя это стоило мне почти физической боли.

Нести ее на руках по ночным улицам столицы оказалось пыткой совершенно иного рода.

Она была до смешного легкой, даже в этом тяжелом, нелепом наряде. Ее голова доверчиво покоилась на моей груди, а дыхание согревало кожу сквозь расстегнутую рубашку.

И тут она заговорила. Пьяный, бессвязный бред, который внезапно ударил меня под дых с силой боевого пульсара.

«...я бы сама отбила тебя у Серафины...»

Мой шаг сбился. Я посмотрел на ее лицо, бледное в свете магических фонарей, на приоткрытые во сне губы. В груди что-то болезненно, опасно сжалось. Она даже не представляла, какую власть надо мной давали ей эти несколько неосторожных, сказанных в бреду слов. Моя маленькая, колючая заноза, которая днем готова была перегрызть мне горло, сейчас признавалась, что хочет меня так же сильно, как и я её.

Я сильнее прижал ее к себе, чувствуя, как внутри разгорается темная, собственническая одержимость. Теодор Брукс? Пусть этот сопливый мальчишка даже не надеется. Она уже принадлежит мне. Она просто еще сама этого не осознала.

Проникнуть в женское общежитие Академии для меня не составило труда — примитивные охранные заклинания даже не заметили вмешательства магии теней.