Но главным лекарством для меня стали не настойки из редких глубоководных водорослей, а присутствие друзей.

Каждый день, стоило только прозвучать колоколу, возвещающему об окончании последней лекции, двери моей палаты распахивались.

Первой обычно влетала Молли. Она приносила с собой ворох пергаментов, запах чернил и свежие сплетни с факультетов. Соседка усаживалась на край моей кровати и начинала суетливо пересказывать всё, что я пропустила: от новых, невыносимо скучных заданий профессора Вэнса до того, кто из старшекурсников пригласил кого на грядущий Праздник Зимних Течений. Молли отчаянно пыталась отвлечь меня от мрачных мыслей, и я была ей за это бесконечно благодарна, даже если половину её щебетания пропускала мимо ушей.

Но настоящим якорем, удерживающим меня в реальности, был Теодор.

Он приходил следом за Молли, принося с собой атмосферу надежности и спокойствия. Тео сдвигал тяжелое кресло вплотную к моей кровати — то самое кресло, где в первую ночь сидел Кассиан, — и оккупировал его на весь оставшийся вечер.

— Как плечо,Элли? — это всегда был его первый вопрос. Он внимательно, почти сканирующим взглядом изучал повязки, словно мог увидеть сквозь них малейшее ухудшение.

— Почти не болит, Тео, — с улыбкой отвечала я, перехватывая его руку. — Валериус говорит, что завтра к вечеру меня уже переведут обратно в общежитие.

Теодор кивал, но расслаблялся лишь отчасти. Он раскладывал свои конспекты по боевой магии прямо на моем одеяле, делая вид, что готовится к семинарам, но я видела, что его мысли витают далеко от учебников. Большую часть времени он просто сидел рядом. Его большая, теплая ладонь неизменно накрывала мои пальцы, большим пальцем мягко поглаживая мою кожу.

В эти моменты, глядя на его сосредоточенный профиль, на то, как серебристые пряди падают ему на лоб, я чувствовала острую, щемящую нежность. Теодор Брукс был моей крепостью. Он был готов разорвать любого, кто посмеет на меня косо посмотреть, и эта преданность одновременно согревала и пугала меня. Пугала тем, что рано или поздно его горячность может стоить ему слишком дорого.

Теодор хотел оставаться со мной как можно дольше, желательно — круглосуточно. Но у лазарета были свои непреклонные правила.

Каждый вечер ровно в десять часов разыгрывалась одна и та же сцена.

Дверь приоткрывалась, и на пороге появлялась старшая целительница — строгая, непреклонная женщина с поджатыми губами.

— Адепт Брукс, — сухо произносила она, указывая на часы-песочницы, висящие на стене. — Время посещений окончено. Пациентке нужен сон.