— Стыдоба! — фыркает на пафосе и, обойдя по дуге, гордо пиздует в отель.
Я фильтр с психу сдавливаю так, что сигарету ненароком ломаю. Вот что за день такой ебанный? Как, блядь, начался с бабских воплей, так ими и закончился.
Бычок швыряю в урну и в фойе возвращаюсь. То ли от дубака, то ли от никотина, но внутри стало чуток попрохладнее. Наверх решаю пока не идти и дую прямиком к бару, чтобы бухла заказать. Захожу и чуть не ржу: Эрик на табуретке сидит и вискарь глушит.
— Макаллана плесни полтинник, — говорю пиздюку за стойкой.
Эрик башку резко поворачивает и на меня пялится. По роже видно, что бухой уже в сопли. Видать, давно сидит.
— Ты, смотрю, по старой программе, — рядом плюхаюсь. — Еще пару стопок — и можно шлюху вызывать.
Этот кривится сразу.
— Да какие шлюхи. Сейчас последнюю выпью и наверх пойду. Просто что-то уж очень хреново было.
Стопку протянутую залпом в себя заливаю и морщусь. Давно без закуски не бухал.
— А ты сам чего тут ходишь? — Эрик меня разглядывает. — Я думал, вы с Эммой из кровати не вылезаете.
— Посрались мы. Она закусилась по какой-то хуйне.
— И что ты на этот раз сделал?
Чую, у меня в башке опять закипает. А я-то, блядь, тут при чем? И что значит «на этот раз»? Как будто все косяки только на мне могут быть, а остальные тут ни при чем.
— Я же вроде сказал, что она первой закусилась, — цежу. — Карину не в тему решила вспомнить и спросить, трахал ли я ее. Как будто сейчас уже не похуй.
Этот бормочет «ясно» и стопку хлопает.
— И чего ты, блядь, замолк? — ворчу. — Говори, раз начал.
Он сидит ровно и перед собой пялится.
— А надо? Ты же всё равно никого, кроме себя, не слышишь.
— Это чего, блядь, за предъявы? Ты перепил, что ли?
Он башку медленно поворачивает и выдает:
— Пока я пьяный, скажу как есть. Тебя порой бывает трудно выносить. Ты себе позволяешь говорить что угодно, тогда как в твою сторону и слова лишнего нельзя сказать. Мне иногда приходится глухонемым притворяться, чтобы конфликтов не провоцировать. Но делать это с каждым разом становится всё сложнее.
Я смотрю на него в ахуе. Думал, старуха на входе последней каплей упала, но нет, нихера. Теперь этот решил мне на яйца наступить.
— Ты, в смысле, всё это время говна копил, чтобы сейчас вывалить? — цежу.
— Ничего я не копил, — буркает и с табуретки сползает. — Ты по-прежнему мой лучший друг, и я благодарен тебе за всё, что ты для меня сделал. Но иногда мне кажется, что ты пытаешься в обмен на деньги и помощь купить чужое терпение. А вокруг тебя не роботы, а живые люди, и они не обязаны всё терпеть.
Говорит всё это и сваливает по тихой, не прощаясь. Я с минуту пялюсь на бутылку джемесона, потом еще стопку пропускаю и пиздую наверх.