руками и огромным грузом чужих тайн на плечах.«Вот она», — подумала Элеонора. — «Моя первая карточка клиента в этом мире. Только вместо анкеты — чепец, страх и привычка молчать».— Слушай меня внимательно, — сказала она спокойно. — Я понимаю, что утром была почти покойница, а теперь задаю вопросы, ругаюсь на ночную вазу и требую кофе. Это выглядит странно.Жанна сглотнула.— Немного, мадам.— Спасибо за дипломатичность. Но тебе придётся быстро решить, кем ты будешь: испуганной мебелью или моей помощницей.— Вашей… помощницей?— Да. Личной. Настоящей. Не той, что молча таскает воду и боится лекаря. Мне нужны глаза, уши и человек, который умеет вовремя сказать: «мадам, туда лучше не идти, там вас хотят сожрать».Жанна посмотрела на неё так, будто в комнате открыли окно не только на улицу, но и в какой-то совершенно невозможный мир.— Я… я служанка, мадам.— Я заметила. По чепцу и выражению лица обречённой святости.— Я не умею…— Научишься. Люди редко умеют быть полезными сразу. Обычно им мешает страх.Жанна молчала.Элеонора мягко, но цепко взяла её за руку.Рука была холодная, шершавая от работы.— Первый урок. Когда я спрашиваю — ты отвечаешь. Не потому что я страшная. Хотя я могу. А потому что незнание сейчас опаснее грубости. Кто давал мне лекарства?Жанна сжала губы.— Лекарь, мадам.— Имя.— Месье Ламбер.— Кто его привёл?— Господин управляющий сказал, что так велено… что месье Ламбер служит хорошим домам.— Каким хорошим домам?— Я не знаю, мадам.— Кто велел?Жанна опустила глаза.— Письмо было от двора.Вот.Элеонора почти физически почувствовала, как в голове щёлкнула ещё одна деталь.От двора.Очень мило.Её лечили по письму от двора.Не болезнь, а политический сервис на дому.— Дальше, — сказала она. — Какие средства мне давали?Жанна побледнела.— Настои. Капли для спокойствия. Порошки для сна. Утром, вечером, иногда после волнения. Я… я только подавала, мадам. Я не знаю, что в них.— Где они?— В спальне. В маленьком шкафчике у камина. И у лекаря.— Больше не подавать без моего приказа.— Но лекарь…— Жанна.Служанка вздрогнула.— Если лекарь скажет, что мне надо выпить что-то для спокойствия, ты скажешь: мадам спит. Если он войдёт сам — случайно уронишь поднос. Если будет настаивать — зовёшь меня. Если я не могу говорить — зовёшь управляющего, дочь, собаку, дворецкого, пожар, кого угодно, но не даёшь мне ничего в рот.Жанна слушала с расширенными глазами.— Вы думаете…— Я думаю, что женщина в тридцать два года не должна выглядеть так, будто её три месяца сушили между страницами молитвенника.Жанна