дёрнула губами.На этот раз улыбка почти получилась.Элеонора отпустила её руку.— Теперь корсаж.Жанна помогла ей распустить завязки.Когда жёсткая ткань ослабла, Элеонора вдохнула так глубоко, что чуть не застонала от облегчения. Тело под корсажем было действительно слабым, но живым. Рёбра ныли, кожа чесалась, плечи болели от долгого лежания. Она провела ладонью по груди и поймала себя на том, что слушает сердце.Бьётся.Ровно?Не совсем.Но бьётся.Свое? Чужое? Уже неважно.— Ну здравствуй, новое сердце, — пробормотала она. — Давай договоримся: ты не устраиваешь забастовку, я не таскаю тебя в корсете. Идёт?— Мадам?..— Я разговариваю с внутренними органами. В моём положении это вполне разумно.Жанна почему-то снова улыбнулась.Элеонора заметила в зеркале — и вдруг ощутила странное, почти болезненное тепло.Камилла.Её ударило воспоминанием так резко, что пришлось схватиться за край столика.Камилла на кухне агентства. Чёрные кудри. Алая помада. «Ты невозможна». Шоколад в налоговых документах. Телефон на ковре. Она найдёт её? Уже нашла? Плачет? Злится? Ругает? Конечно, ругает. Камилла будет ругаться даже над гробом.Горло сжалось.Вот сейчас паника попыталась подняться по-настоящему.Не из-за XVII века.Не из-за ночной вазы.Из-за того, что назад, возможно, нельзя.Из-за того, что Камилла осталась там.Элеонора прикрыла глаза.Один вдох.Второй.Третий.Нет.Не сейчас.Если она развалится сейчас, её снова уложат в кровать, напоят неизвестной дрянью и будут гладить по руке до полного превращения в мебель.Камилла бы сказала: «Сначала стабилизируй ситуацию, потом устраивай экзистенциальную истерику».Камилла была бы права.Как обычно, что особенно раздражало.Элеонора открыла глаза.— Платье.— Какое, мадам?Она обернулась к рядам чехлов.— Покажи, что у нас есть.Жанна оживилась — осторожно, будто боялась, что за оживление тоже могут наказать. Она начала снимать чехлы.Платья оказались дорогими.И чудовищно скучными.Серое. Тёмно-синее. Коричневое. Бледно-лиловое, такое унылое, что даже моль, наверное, ела его без аппетита. Чёрное вдовье. Ещё одно чёрное. Ещё одно, но с кружевом. Платье цвета старой овсянки. Платье цвета приличного отчаяния.Элеонора смотрела всё мрачнее.— Я что, при жизни дала обет пугать краски?Жанна смутилась.— Вы предпочитали скромность, мадам.— Это не скромность. Это медленное самоисчезновение.— Так прилично для вдовы.— Жанна, приличия придумали люди, которым нечем было заняться между обедом и чужим осуждением.Служанка прижала ладонь ко рту.На этот раз она почти рассмеялась.—