ночной вазы под кроватью. С первым вы не помогли, второму мешали, о третьем даже не предупредили. Ваша срочность подождёт.Жанна закрыла глаза.Кажется, она решила, что сейчас их обеих унесёт молния.Молния не ударила.Месье Ламбер молчал слишком долго.Потом произнёс:— Я распоряжусь, чтобы вам принесли укрепляющий настой.Элеонора подошла к двери на два шага.Слабость качнулась в коленях, но голос её прозвучал мягко, почти ласково:— Месье Ламбер, если в мою комнату войдёт хоть один настой без моего личного разрешения, я велю вылить его вам в шляпу. А если шляпы не окажется — найдём другую ёмкость.За дверью что-то глухо скрипнуло.Возможно, лекарь сжал трость.Жанна издавала беззвучные молитвы.— Мадам, — сказал Ламбер очень медленно, — болезнь повлияла на ваш нрав.— Нет, месье. Болезнь временно мешала ему проявиться.Тишина.Потом шаги удалились.Жанна повернулась к Элеоноре.Лицо у неё было совершенно потрясённое.— Вы… вы прогнали лекаря.— Я отложила мужчину. Это разные вещи.— Мадам, господин управляющий…— Тоже мужчина?— Да.— Значит, пусть входит после бульона. У мужчин сегодня очередь.Жанна вдруг зажала рот ладонью.Плечи её задрожали.Сначала Элеонора решила, что служанка плачет.Потом поняла — смеётся.Тихо, испуганно, почти беззвучно, но смеётся.И это было так прекрасно, что Элеонора на мгновение забыла про слабость, страх и 1698 год.— Вот, — сказала она. — Уже лучше. Смех тебе идёт больше, чем ужас.Жанна тут же опустила глаза.— Простите, мадам.— Не порти момент.— Да, мадам.— Иди. Бульон, хлеб, кофе, управляющий, дворецкий, двое толковых мужчин, чистая вода. И Жанна…Служанка остановилась у двери.— Да?— Если кто-то спросит, что со мной случилось, скажешь правду.— Какую?Элеонора посмотрела на своё отражение в зеркале: бледная кожа, зелёное платье, живые глаза, чужое лицо, которое уже начинало становиться её.Она улыбнулась.— Мадам де Вальмон пришла в себя.Жанна выскользнула за дверь.Элеонора осталась одна.На несколько секунд тишина стала почти полной. Только потрескивали угли в камине, хлопала портьера у приоткрытого окна, где-то далеко в доме глухо переговаривались слуги. Париж шумел за стеклом. Новая жизнь стояла вокруг неё — холодная, роскошная, неудобная, опасная, пахнущая воском, дымом и старой властью.Она подошла к столику, где лежали флаконы, гребни, ленты и маленькая шкатулка.Открыла.Внутри — чётки, несколько писем, сухие лепестки, маленький медальон и тонкая золотая цепочка. Всё аккуратное. Скромное. Тихое. Так жила прежняя Элеонора: будто извинялась за само существование.Элеонора