картине женщина выглядела красивой.Очень.Но потухшей.Тусклые волосы.Светлое платье.Сложенные руки.Опущенный взгляд.Ни жизни.Ни огня.Будто художник рисовал не женщину, а дорогое воспитанное смирение.— Господи, — тихо пробормотала Элеонора. — Милая моя… тебя здесь медленно хоронили при жизни.Жанна опустила глаза.— Мадам…— Этот портрет перевесить.— Куда?Элеонора задумалась.Потом хищно улыбнулась.— В кабинет лекаря.Жиро издал странный звук.Фурнье резко отвернулся к окну.Плечи его уже откровенно тряслись от смеха.— Мадам, — прохрипел дворецкий, — месье Ламбер может обидеться.— Прекрасно. Тогда рядом повесим ещё и ночную вазу.Жанна согнулась пополам, зажимая рот ладонями.Элеонора смотрела на неё и вдруг поняла:дом действительно оживает.Люди оживают.Они слишком долго здесь шептали.Слишком долго ходили на цыпочках.Слишком долго жили возле умирающей женщины.И теперь не понимали, что делать с живой.— Так, — сказала Элеонора. — Где столовая?— Внизу, мадам.— Отлично. Я голодна. А революции плохо делаются на пустой желудок.— Мадам… вам, возможно, лучше поесть в спальне?Элеонора медленно повернулась.— Месье Жиро.— Да?— Если я ещё хоть раз услышу предложение спрятать меня обратно в спальню, я начну подозревать, что вы все тайно работаете на производителей ночных ваз.Жиро поклонился.Очень быстро.Чтобы скрыть улыбку.Столовая оказалась великолепной.И такой же душной.Длинный стол из тёмного дерева, тяжёлые серебряные подсвечники, огромная люстра, слишком много золота, слишком мало воздуха.Но зато окна.Большие.Высокие.И за ними — мокрый осенний Париж.Элеонора села во главе стола.Слуги тут же засуетились.Перед ней поставили: — бульон; — жареную птицу; — хлеб; — сыр; — виноград; — маленькие пирожки; — и шоколад.Элеонора замерла.— Это что?Жанна просияла:— Горячий шоколад, мадам. Вы раньше иногда его пили во время болезни.Элеонора медленно взяла чашку.Запах.Густой.Горьковатый.Тёплый.Она сделала глоток.И чуть не застонала от счастья.— Всё. Я остаюсь.Фурнье поперхнулся воздухом.— Простите, мадам?— Я говорю, шоколад великолепен.Она закрыла глаза на секунду.Господи.Да.Вот за это можно простить XVII веку очень многое.— Нужно больше шоколада, — серьёзно сказала Элеонора.Жиро машинально кивнул.Потом понял, что кивнул.И выглядел так, будто впервые в жизни утверждал стратегические запасы сладкого официально.В дверь осторожно постучали.Жанна замерла.Фурнье выпрямился.Элеонора подняла голову.— Войдите.Дверь открылась.И в столовую вошла девушка.Тонкая.Очень прямая.В сером платье.С мышино-русой