— Садись, Изабель, — сказала Элеонора.Девушка замерла у стола так, будто ей предложили не сесть, а выйти на сцену перед всем двором и прочесть неприличную песенку.— Здесь? — осторожно уточнила она.— Нет, на люстре, дорогая. Конечно, здесь.Жанна резко отвернулась к буфету. Плечи у неё дрожали. Жиро, стоявший у двери с лицом дворецкого, пережившего уже слишком многое для одного утра, сделал вид, что изучает рисунок ковра. Фурнье окончательно потерял выражение официальной выдержки и теперь смотрел на Элеонору с таким вниманием, будто пытался понять, где именно у хозяйки спрятан механизм, который за одну ночь заменил благочестивую вдову на женщину, способную ломать привычный порядок одной фразой.Изабель медленно опустилась на стул справа от Элеоноры.Не рядом, а ровно на том расстоянии, которое приличия считали безопасным. Спина прямая. Пальцы сложены на коленях. Подбородок чуть опущен. Красивое юное лицо, тонкое, ещё не полностью сформированное, но уже обещающее редкую, строгую красоту, было совершенно неподвижным.Слишком неподвижным.Элеонора эту неподвижность знала.Так сидели женщины перед мужчинами, которые могли одним словом испортить им жизнь. Так сидели невесты перед властными матерями. Так сидели клиентки, приходившие в брачное агентство с улыбкой «у меня всё хорошо», хотя на самом деле они давно не спали без тревоги.«Дрессировали», — с холодной злостью подумала Элеонора. — «Не воспитывали. Дрессировали. Под будущую роль. Молчать. Терпеть. Не спорить. Не сверкать. Не смеяться. Не хотеть».Она взяла чашку с горячим шоколадом, сделала маленький глоток и медленно поставила её на блюдце.— Ты завтракала?Изабель моргнула.Вопрос был простым. Бытовым. Почти нежным.И именно поэтому застал её врасплох.— Да, матушка.— Что ела?— Хлеб. Немного сыра. Травяной настой.Элеонора прикрыла глаза.Травяной настой.Опять.В этом доме, похоже, травами пытались лечить всё: слабость, характер, женское мнение, плохую погоду и, возможно, налоговые проблемы.— Шоколад любишь?Изабель посмотрела на чашку, потом быстро опустила глаза.— Это слишком тяжёлый напиток для утра, матушка.— Это тебе кто сказал?— Вы.— Прежняя я была очень утомительной женщиной.Тишина.У Изабель дрогнули ресницы.Ей хотелось улыбнуться. Очень. Но привычка оказалась сильнее. Уголки губ едва заметно поднялись и тут же вернулись на место, словно их одёрнули невидимой ниткой.Элеонора поставила перед ней вторую чашку, которую слуга только что принёс для неё самой.— Пей.— Но…— Изабель, если женщина с семнадцати лет боится горячего