Рэйвен Эшкрофт всё-таки не рассмеялся.Он только опустил взгляд в бокал, провёл большим пальцем по тонкой ножке хрусталя и позволил себе такую короткую, почти незаметную улыбку, что половина людей за столом её не увидела бы.Элеонора увидела.Разумеется, увидела.Она за последние дни вообще начала подозревать, что её новая жизнь, помимо рыжих волос, дочери, сына, политических ловушек и отсутствия нормальной ванной, выдала ей ещё и усиленное зрение на мужские микрореакции. Впрочем, это было не новое. Это было старое. Её профессия, привычка, навык, отточенный годами чужих брачных анкет, встреч, фальшивых улыбок, отчаянных женщин и самодовольных мужчин.Только теперь вместо уютного кабинета с кофемашиной перед ней сидел двор в свечах.И выглядел он великолепно.До отвращения великолепно.Столовая сияла золотом огня. Высокие канделябры отражались в хрустальных бокалах и серебряных блюдах. На белой скатерти лежали мягкие тени от веток зелени и красных ягод, а между цветами, свечами и фарфоровыми тарелками двигались руки — в перчатках, в кольцах, с тонкими запястьями, с кружевными манжетами. Мужские камзолы были тёмными, глубоких цветов: чёрный бархат, синий шёлк, винный атлас, тёмно-зелёное сукно с золотой вышивкой. Женщины переливались тканями, как драгоценные рыбы в опасном пруду: жемчужно-серое, розовое, лиловое, серебро, бледное золото, холодный голубой.И на этом фоне Шарлотта де Мортен была почти безупречна.Почти.Платье её было цвета нежнейшего розового фарфора, расшитое серебряными нитями по лифу и рукавам. Кружево вокруг шеи — тончайшее, дорогое, явно выбранное для того, чтобы подчеркнуть молодость кожи и правильность воспитания. Светлые волосы подняты высоко, несколько завитков у висков уложены так аккуратно, будто каждый отвечал за честь рода. Лицо красивое, тонкое, с маленьким ртом и глазами цвета холодного неба.Но глаза портили всё.В них было слишком много злости для невинной невесты.«Девочка, — подумала Элеонора, глядя на неё поверх бокала, — тебя растили не женщиной, а оружием. И теперь ты злишься, что тебя могут не выстрелить в нужную цель».Жаль.Но не настолько, чтобы позволить ей растоптать Изабель.Изабель же сидела в своём серебристо-голубом платье, как тихий свет. Шёлк у плеч мягко ловил свечи, кружево на манжетах казалось тонким инеем, а глаза — зелёные, глубокие, ещё испуганные, но уже не пустые — время от времени поднимались от тарелки к матери, к принцу, к Габриэлю.К Габриэлю чаще.Элеонора мысленно поставила ещё одну отметку.«Держись, девочка. Сегодня