Николай Андреевич решил проверять приходящие в Верхенеудинск поезда: если выйдет понять, пропадают грузы до или после этой станции, то поиск места пропаж будет изрядно сокращен — но, несмотря на то, что для этой цели он захватил с собой «особую офицерскую роту», сделать это ему не удалось. По одной простой причине: стало не надо больше ничего искать.

В субботу, первого ноября к нему зашел некий человек, причем не просто зашел, а с приказом, подписанным капитаном Джонсоном. И приказ этот (хотя и оформленный как «просьба») был выписан для полковника Морроу, который и привел к русскому полковнику гостя. Ну да, полковник привел этого гостя по приказу капитана — вот только капитан Джонсон был полковнику подчиненным, а мистер Джонсон был племянником сенатора от Техаса, который мало того, что опекал родственника, так еще и был председателем военной комиссии Сената — и в споре между воинской иерархией и родственными связями последние всегда побеждали. Ведь это никак не сказывалось на службе…

Гость с любопытством оглядел Николая Андреевича:

— У графа Татищева служить изволили?

— Последний год — да, а это вас почему интересует?

— Я вообще-то учился под патронажем этого же ведомства, и от Императора задание получил лично в некоторой степени из-за этого, потому и проявляю интерес. Там много командиров за вашу службу поменялось?

— Присягу принимал еще при Николае Игнатьевиче Шебеко.

— Достойные люди… Ах да, извините, забыл представиться: Андреев, Николай Павлович. Подполковник Андреев, а точнее — обер-бергмейстер. Меня тут многие называют полковником Андреевым — но это больше потому, что под моим началом сейчас, если по душам считать, три полных полка служит. Я слышал, по какой нужде вы сюда прибыли, а посему извещаю: по потребностям войска своего вынужден некоторую часть припасов воинских забирать. Нельзя же воевать луками и стрелами!

— А, извинимте, с кем вы тут воюете? — Николай Андреевич был скорее удивлен подобным откровением гостя.

— С чехами. По моему разумению не должно быть на земле нашей этих предателей. А попутно — и с прочими мерзавцами, посягнувшими на землю Русскую.

— А чем вам чехи-то насолили? Они же тоже с большевиками…

— Большевики — они разные бывают. А чехи — они трижды нарушили законы воинские и человеческие, предали всех, кого встретили. Но больше не предадут: мертвые предать не могут.

— Хм… а кого же они предали-то?

— Ну давайте считать. Австровенгерскую империю, коей они присягали, предали. Но за это пусть их своя родина осуждает. По законам войны пленный неприкосновенен, но они сами решили на сторону России встать — и Россия их вооружила, дала возможность с врагами их отечества под русскими знаменами воевать — а они снова присяге изменили и ушли под французский флаг. Россия и тут их простила, позволила во Францию убыть — но нет, они по дороге воевать стали против России, грабить народ, убивать тех, кто их просьбам потворял. Трижды предатели, и жить они недостойны. За убитых русских людей месть моя будет.