— Муж девятнадцать лет прожил с ней, потом решил, что ему нужна новая жизнь, — сказала она. — А когда набегался, вернулся. И все рады.

— Там дочь их снова свела.

— Дочь бегала, мать бегала, новая женщина ждала, пока он определится. Один Борис Иванович ходил и думал. Хорошая мужская работа.

Я усмехнулся.

— Вам фильм не понравился?

— Понравился. Мкртчян хороший, Польских красивая. Просто я бы его ещё минут на десять продлила.

— Зачем?

— Чтобы показать утро после примирения. Он просыпается довольный, а жена ему объясняет, куда теперь поставить чемодан и что за эти дни дома сломалось.

Настя говорила легко, перескакивая с фильма на ресторан. Оказывается, шестой стол приходил каждую пятницу и всегда просил поставить графинчик подальше от женщины в зелёном, будто она за три года ни разу не догадалась, что там налито. Повар прятал хорошие огурцы в банку без крышки, потому что банку с крышкой обязательно кто-нибудь уносил. Администратор запрещала официанткам садиться в зале, но сама последние полчаса просидела за стойкой.

Я отвечал, рассказывал про базу — не про коробки и деньги, а про директора, который нашёл на дальнем складе сторожа, картошку и кошку, но не нашёл учётчика. Настя смеялась, потом потребовала уточнить, кому принадлежала кошка и была ли она оформлена по накладной.

У её дома светилось одно окно на первом этаже. Ключи Настя нашла не сразу: перебирала связку в кармане, продолжая объяснять, почему Фрунзик Мкртчян может молчать смешнее, чем некоторые люди разговаривают.

— Занесёшь сумки? Второй этаж.

В подъезде пахло сырой штукатуркой, капустой и чьим-то пережаренным луком. Настя шла впереди, придерживаясь за перила. На площадке обернулась, проверяя, не поставил ли я банки на пол.

Квартира была маленькая: узкий коридор, кухня сразу справа. Я поставил сумки у стены.

— Ну всё, — сказал я. — Огурцы доставлены.

— Зайдёшь.

— Зачем?

Настя закрыла дверь, щёлкнула замком и стала развязывать платок.

— У меня кофе есть. Фирменный.

— Это аргумент.

— Я знала.

Она показала на крючок для пальто и ушла в комнату переодеваться. На кухне загудел чайник. Я разобрал сумки: картошку оставил в сетке, банки поставил под стол, сменные туфли — возле табурета.

Настя вернулась в тёмном домашнем халате. Юбку и туфли она сняла, колготки ещё оставались; на одной ноге возле колена поблёскивала едва заметная затяжка. Она прошла мимо меня к плите, словно ничего особенного в этом не было, насыпала кофе в две чашки и только потом заметила, что я смотрю.

— Не изучай. Всё равно не починишь.

— Я про кофе.

— Конечно.