— Салат, шницель и сто граммов армянского. Гарнир — что быстрее.

Она записала всё одной строкой.

— Картофель. Хлеб нужен?

— Нужен.

Из-за стойки окликнули:

— Настя, шестой стол ждёт!

Она подняла руку, показывая, что услышала, и ушла. Оранжевый прямоугольник ещё несколько раз мелькнул между спинами: возле музыкантов, у стойки, рядом с пожилой женщиной, которая никак не могла надеть рукав жакета.

Коньяк Настя принесла первым. Поставила графинчик, рюмку, хлеб и стакан воды.

— Вы один ужинать пришли или кого-то ждёте?

— Один.

Она посмотрела на вторую тарелку, которую уже успели поставить на стол.

— Тогда уберу. Горячее успеет.

Пары на площадке сменились. Молодой мужчина в светлом костюме танцевал, не отрывая взгляда от собственного отражения в зеркальной колонне. Возле него женщина всё время поправляла ладонь на его плече, но он этого не замечал. За соседним столом кто-то тихо считал деньги под скатертью.

Шницель принесли быстро. Картофель был тёплым сверху и холодным снизу. Я съел половину, выпил и заказал ещё сто.

Без малого два месяца назад я очнулся в чужой комнате с семью рублями сорока тремя копейками и не понимал даже, кому принадлежит моё имя. Теперь у меня начало что-то получаться. Именно начало — не больше. Я уже знал, кому позвонить, когда нужна машина, как войти туда, где мест нет, и как из восьми мокрых коробок вытащить деньги до вечера. Но каждая такая победа держалась на чужой услуге, случайной двери и обещании, которое предстояло выполнить завтра.

Раньше этого мне хватило бы, чтобы считать день удачным. Деньги нашлись, товар не пропал, люди получили своё. Даже Лене я вернул не двести восемьдесят, а триста пятьдесят — с прибылью, как положено человеку, которого подвели.

Она сказала «нет». Я почему-то услышал, что не хватает денег.

Доложил семьдесят.

Накануне она сидела на лестнице босая, держала туфли за ремешки и называла меня Андрюшей. За всё время здесь только рядом с ней не надо было заранее понимать, что я получу взамен. Можно было просто задержаться у двери, слушать, как она смеётся, смотреть, как сердится. И именно это я умудрился первым делом превратить в расчёт.

На площадке закончилась музыка. Пары ещё несколько секунд стояли, не разнимая рук, потом разошлись к столам. Только один мужчина остался посреди зала и оглядывался, не понимая, куда ушла его женщина.

К Лене ехать было нельзя. В общежитие — незачем.

Настя остановилась возле стола и посмотрела на оставшийся шницель.

— Вторые сто без ужина не надо. Вы первую половину не доели.

— Ужин был.

— Был. Теперь лежит.