Я подвинул тарелку к краю.

— Уберите.

Она не стала спорить. Сняла тарелку, вернулась с коньяком и поставила рядом новый стакан воды.

— Воду хотя бы пейте. А то потом швейцар будет считать, что это он вас так хорошо принял.

— Он меня очень хорошо принял.

Настя посмотрела на пустое блюдце, куда я машинально положил сдачу, и уголок рта у неё дрогнул.

— Вижу.

Зал понемногу пустел. Пожилая пара у окна ушла, трое мужчин долго делили счёт и дважды звали администратора, потому что каждому хотелось заплатить ровно за своё. Музыканты складывали ноты. Девушка из гардероба уже стояла в дверях и смотрела на последние столы.

Настя убрала рюмку и хлебную тарелку.

— Десерт будете?

— Нет. Я ещё посижу.

— Мы закрываемся.

Я достал бумажник. Она посмотрела на часы, сходила к стойке, сказала что-то администратору и вернулась.

— Тогда расплачивайтесь. Я через служебный выход пойду, мне ещё переодеваться.

Счёт был семь рублей восемьдесят копеек. Я оставил рубль на блюдце, получил пальто и вышел.

Перед гостиницей стояли две машины. Водители не выходили, только опускали стёкла и называли цену. Один обещал довезти до метро за пятёрку, второй — куда угодно, если договоримся сейчас. Я прошёл мимо и остановился на ступенях.

До общежития можно было дойти. Там горел свет у Галины Петровны, на кухне кто-нибудь варил макароны, а за стеной у Лены, возможно, работало радио. Представив лестницу и её дверь, я понял, что никуда не иду.

Первый водитель посигналил, предлагая передумать. Я покачал головой. Машина уехала, вторая осталась ждать более решительного человека.

Из служебной двери вышли две женщины. Первая натянула платок по брови и быстро направилась к остановке. Настя появилась следом, уже в пальто, с двумя хозяйственными сумками. Поставила одну на ступеньку, перевела дух и только потом заметила меня.

— Вы так и не уехали?

— Пока выбираю.

Она посмотрела на оставшуюся машину.

— К этим не садитесь. Они сегодня за три остановки как до аэропорта просят. Я девушка приличная, я пешком.

— Тогда давайте провожу. Если меня не боитесь.

Настя склонила голову, рассматривая меня так же внимательно, как несколько минут назад недоеденный шницель.

— После двухсот граммов надо бы. Но сумки тяжёлые, а идти недалеко. Берите обе.

Ручки сразу врезались в ладони.

— Что там?

— Сменная обувь, халат, картошка и две банки от повара. Он сказал: заберёшь сейчас, а то завтра забуду и съем сам. Правую не раскачивайте, там огурцы.

Она пошла вдоль гостиницы, и мне пришлось догонять.

Мы миновали закрытую столовую, обошли разрытую теплотрассу и вышли в переулок, где ветер гонял по асфальту мокрые листья. Настя рассказывала, что позавчера ходила на утренний сеанс «Суеты сует»: билет достался сбоку, перед ней сидела женщина в высокой меховой шапке, но Галину Польских всё равно было жалко.