— Original, — сказал он негромко и выдвинул из бумажного пакета край конверта. — Beatles.

Иностранец взял пластинку за угол.

— How much?

— Twenty dollars.

Швейцар посмотрел на продавца и едва заметно качнул головой. Тот не ушёл — только переставил ногу за линию коврика, будто у входа существовала граница, известная всем, кроме постояльцев.

Мужчина с газетой следил не за пластинкой. Сначала посмотрел на продавца, потом на меня, задержался на ботинках и снова опустил глаза к странице. Я отошёл к витрине сувенирного магазина.

Машина с синей полосой остановилась у края тротуара без сирены. Из неё вышел сержант и человек в сером пальто. Продавцу пластинки сказали что-то вполголоса. Он начал складывать пакет, но человек в пальто взял его под локоть, сержант — с другой стороны. Не выкручивали руки, не толкали. Просто повели к машине так, словно он сам попросил показать дорогу.

Оставшиеся двое не разбежались. Один прикурил, второй отошёл к автобусной остановке. Швейцар распахнул дверь перед пожилой парой и ни разу не посмотрел на машину.

Иностранец повернулся к женщине с красной папкой.

— Is he under arrest?

— Just a routine check, sir. The bus is waiting.

Я понял каждое слово. Польза от этого была сомнительной: чтобы назвать иностранцу цену, сначала требовалось пройти мимо швейцара, местных продавцов и человека с газетой. А после цены очень быстро появлялись доллары, за которыми шла уже другая статья.

Когда машина уехала, мужчина от остановки вернулся к колонне и занял место продавца с пластинками. Территория пустовала меньше минуты.

После машины с синей полосой называть швейцару имя из записной книжки означало самому связать себя с человеком, которого здесь и без меня знали. Валеру я спрашивать не стал.

К рынку я приехал уже к вечеру.

Записная книжка прежнего Громова лежала во внутреннем кармане. На странице с рынком были фамилии, суммы и короткая строка: «Аркадий — правый столб, опт». Ни дня, ни времени. Ниже: «Серёга — джинсы. Осталось 12». У правого столба торговали ремнями, расчёсками и дешёвыми часами. Аркадия не было.

Я прошёл вдоль овощного ряда и свернул к промтоварам. Народу к вечеру прибавилось: у обуви спорили из-за примерки сапог, возле пластинок держали конверт «Мелодии» на просвет. Чуть дальше продавец в тёмной болоньевой куртке развернул перед женщиной и её сыном тёмно-синие джинсы.

Парню было лет семнадцать. Он засунул руки в карманы школьной куртки и смотрел мимо прилавка.

— Сто сорок пять, — сказал продавец. — Вчера было столько же. Я вам не прибавил.

Женщина приложила штанину к сыну.