Когда Гор приходил к ней как мужчина, Рахель не сопротивлялась: зачем, если без толку, да и руки. Просто ждала, когда он закончит, чтобы наклеить пластырь и уснуть, только этот пс-с подолгу от неё не отставал, тёрся головой, вкрадчиво урчал с вибрацией и нюхал. Иногда даже просто так, без продолжения, утыкался носом в бок или шею, и сидел, урчал, потом начинал тереться, словно они были настоящей парой. Стыдно, мерзко, проклятый высидиш. У самой Рахели острый запах его чешуи вызывал отвращение. Может, не стоило обнимать брата в тот злополучный день, прикасаться хвостом? Может, он попросту нанюхался её шкуры и гормон в башку ударил? Тогда Рахель сама виновата, выходит. Но в Горе родные и близкие так делали в знак расположения, подходили и тёрлись, меняясь запахом. Кто знает, что творилось в башке у брата, какая тьма там ворочалась, всегда он был таким, или в Степи сформировался, Рахель ведать не ведала, но если бы Горын издох во сне, она бы с радостью испражнилась на его труп. Однако, был он здоров, не считая заживающих укусов, которые в шутку называл брачными, в меру весел, и это совершенство в мерзости даже отчасти восхищало. В Горе б его сварили в гейзере заживо. Или при первых, юных ещё проявлениях мерзости тяжёлый на руку отец выбил бы из него всю дурь. Ра задумалась о том, почему её соплеменники жестоки друг с другом, и предположила, что иначе, наверное, нельзя, иначе дра все края потеряют, совсем как он. Также всегда оставались Держатели Камня, жрецы-научники, а у тех — остатки магии, точнее, науки древних дра, в любом случае брат получил бы коррекцию. Здесь же не было никого, кто мог его урезонить, вот он и развился в натурального пс-са из преисподней.
По вечерам родственник с тупой жестокостью усаживал её ужинать, предлагал хумятину и пойло, затем, игнорируя отказы, предлагал снова. И всякий раз, рассматривая брата, она размышляла, полезет он на неё сегодня, или обойдётся грелкой. Порой обходился, порой нет. Грелки, кстати, вполне легко переносили его похоть, воспринимали как естественную, не пытались драться, и он их не увечил. Использовал — уснул, та тряпкой вытрется — и тоже задремает. «Отравить бы его, — думала Рахель, пока он тёрся головой с ласково прижатой гривой. — Хорошим крепким ядом. Рассчитать по весу, чтоб наверняка. Да где же его взять…» И она мечтала, выдумывая сказочные небылицы, вроде хумуса с ядовитым зубом во рту. Перед самой смертью хумус его раздавит — и сам станет ядом, Гор нажрётся и в корчах сдохнет, когтями разрывая собственный живот… М-м-м…