в «уроки драконоведения». Теперь мы с Альдриком практиковались в Гроте каждый день.
Чешуя подчинялась уже лучше, я могла покрыть ею руки и даже часть шеи и груди почти
мгновенно. Однажды, в припадке отчаяния, я попыталась представить не защиту, а…
атаку. Что-то острое. Когти.
И у меня получилось. Ногти на пальцах удлинились, заострились, приобрели
металлический блеск. Я вскрикнула от неожиданности и тут же вогнала их в каменную
стену грота. Они вошли, как в масло, оставив четыре глубокие параллельные царапины.
Я с ужасом отдернула руку. Когти постепенно вернулись в нормальное состояние.
— Очень хорошо! — воскликнул Альдрик. — Аспект когтей! Оборонный, но уже с уклоном в
нападение. Ваша связь с наследием крепнет!
— Я не хочу никого ранить, — пробормотала я, глядя на свои обычные, но помнящие
остроту пальцы.
— Но хотите вы или нет, вам, возможно, придётся защищаться, — мягко сказал старик. —
Или защищать. Помните об этом.
Защищать. Да. Отец, который был нем, как камень, и неподвижен, как статуя, в своих
покоях. Люди, смотревшие на меня с надеждой. Эта мысль придавала силы. Страх за себя
начал потихоньку превращаться в ответственность за других. Это было ново и пугающе
по-другому.
Однажды утром, когда я пыталась завтракать (а завтрак здесь представлял из себя нечто
среднее между пиром и обрядом: пять видов жареного мяса, каши, сыры, фрукты), в
покои ворвался запыхавшийся паж.
— Ваше Высочество! На стене! На самой высокой башне! Он… оно…
Я вскочила, уже представляя штурм, катапульты, летящий огонь.
— Кто? Что? Говори быстрее!
— Флаг, Ваше Высочество! Наш флаг с нефритовым драконом… его сменили!
Я, Альдрик и Гарт, сбежавшийся на крик, взбежали на центральную башню. И замерли. На
древке гордо развевался флаг. Но это был не зелёный дракон на серебряном поле. Это
было… белое полотнище. И на нём чёрной, будто сажей, краской был нарисован… цветок.
Неровный, корявый, явно нарисованный впопыхах. Ромашка? Одуванчик?
Вокруг столпились стражи и слуги. Все смотрели на флаг с немым недоумением. Кто-то
подавил смешок. Гарт побагровел.
— Это… это издевательство! Поруганье! — зарычал он. — Я найду того, кто это сделал,
и…
— Подождите, — перебила я. Смех, который я тоже едва сдерживала, внезапно угас. Это
было не просто хулиганство. Это было послание. Личное. Для меня. «Цветок». Он знал.
Чёрт возьми, он ЗНАЛ, что я пахла цветами, и теперь выставил это на всеобщее
обозрение. Это был выстрел в самое сердце моей хрупкой маскировки. Показательный
позор.
Но вместе со страхом пришла и ярость. Холодная, леденящая. Он думал, что может меня