Гарт выпрямился, в его глазах мелькнуло одобрение.
— Рвы углублены, частокол укреплён, лучники на позициях.
— Удвойте караулы на восточной стене. Там слабый уклон, — сказала я, и сама не
поняла, откуда эти слова. Видимо, остатки знаний Леона о крепости. — И проверьте
запасы смолы. Если он полезет на стены, встретим его как следует.
В зале загудел одобрительный гул. Старейшины закивали. Я увидела, как Альдрик в углу
едва заметно улыбнулся.
— Мудро, Ваше Высочество, — сказал Гарт, и в его голосе впервые прозвучало нечто
похожее на уважение. — Так и сделаем.
Совещание продолжалось ещё час. Я в основном молчала, изредка вставляя короткие
фразы, которые, казалось, были уместны. Страх никуда не делся, он скребся когтями
изнутри. Но поверх него теперь лежал тонкий, хрупкий лёд контроля. Я играла роль. И,
к ужасу своему, получалось.
Позже, вернувшись в покои, я рухнула в кресло, трясясь от перенапряжения.
— Вы были великолепны, — прошептал Альдрик, наливая мне что-то крепко пахнущее в
серебряный кубок. — Настоящий Леон.
— Это был блеф, — выдавила я, делая глоток. Напиток обжёг горло, но странным образом
успокоил нервы. — Я не знаю, что делаю. Один неверный шаг, и они всё поймут. Мне в
любой момент может настать самый настоящий конец. Во всех смыслах.
— Они не поймут, — возразил старик. — Они хотят верить в вас. Вы — их символ. Ваше
пробуждение для них знак, что драконьи предки ещё не отвернулись от клана. А то, что
вы говорите…, тело помнит. Инстинкты помнят. Доверяйте им.
Вечером, когда Альдрик ушёл, я осталась одна. Подошла к огромному, почти в стену,
зеркалу в резной раме. В отражении меня рассматривал принц Леон. Высокий, статный, с
повелительной осанкой, которую я невольно переняла за день. В его — в моих —
янтарных глазах читалась усталость и глубокая, запрятанная паника.
Я медленно подняла руку, коснулась своего — его — лица. Кожа была тёплой, чуть
шероховатой на щетине. Реальность.
— Кто ты? — прошептала я отражению. — И куда ты делся? Прости, что заняла твоё место.
Я просто не знаю, что ещё делать. И мне страшно. Стремно так, как никогда раньше…
Отражение молчало. Естественно. И тогда я сделала то, чего не делала со дня
пробуждения. Я позволила себе тихо, в пол голоса, заплакать. Чужие слёзы текли по
чужим щекам, но горечь и отчаяние были моими, целиком и полностью. Я плакала по
своей погибшей жизни, по маме, по не сданному экзамену, по кредиту за этот дурацкий
ноутбук, которым я почти не успела попользоваться. По нелепости и ужасу всего
происходящего.
Но даже сквозь слёзы я понимала: плакать можно только здесь, в четырёх стенах. За