- А зачем сюда приезжал доктор Розанов? – вдруг вспомнил Паша. – Вы сказали, что не знаете, о чем они с бабушкой говорили, но в чем состояла цель его визита? Это тоже неизвестно?

- Об этом она мне не говорила, - женщина покачала головой, - помню, я сидела в комнате, а они очень тихо говорили о чем-то на кухне, и я различала только имена тех людей, о которых они вели беседу. Там было имя Софьи, конечно, и Михаила. Потом еще какие-то Сергей и Маргарита – но это я не знаю, о ком шла речь. И еще он про какую-то бумагу говорил, которую откуда-то забрал себе.

Вскоре стало понятно, что больше ничего особенного нам из Варвары Петровны вытянуть не удастся, и мы засобирались на выход. Паша к тому моменту уже, кажется, немного пришел в себя – по крайней мере, был не таким бледным, как несколько минут назад, и во взгляде была видна прежняя решимость.

- А вы еще долго здесь пробудете? – спросил он у Варвары Петровны уже на улице, когда она вышла нас провожать.

- Посмотрим, - неопределенно отозвалась она, - все будет зависеть от состояния сестры. Да и от того, когда найдут Ксюшу. Думаю, неделю еще точно здесь буду.

- Хорошо, - Паша кивнул, - я просто боюсь, что забыл вас о чем-то еще спросить. Вдруг вспомню, а вы уже уедете.

- Вспоминай, - женщина улыбнулась, - Думаю, что еще успеешь спросить.

***

Вечер выдался, как ни странно, веселым. По дороге в музей мы с Пашей обсудили то, что услышали от нашей информантки, но я промолчала о том, что многое из рассказа Варвары Петровны указывало на вину Софьи. Он в это отказывался верить, а значит, лучше было не давить на больное.

В музее нас ждали Ира и Дима с чаем, к которому они нашли какие-то сырные печенья и – о ужас – совершенно отвратительную и ненавидимую мной халву, которая выглядела, как куски грязного снега, что по весне лежит по обочинам больших дорог. Пахла она лично для меня всегда так же, как этот снег, а вот Ира ее всегда с радостью уплетала. И ладно бы Ира, но то, что ее любил и Дима, всегда поражало меня до глубины души. Паша, увидев халву, тоже поморщился – и в ту минуту я окончательно поняла, что он – моя родственная душа. Ужасную халву мы отдали Ире и Диме, а сами принялись хрустеть печеньем, запивая его горячим чаем, после чего Паша вспомнил про карты и принес их из своей части подсобки.

- Раздаю на себя и Иру, - предупредил он, - и играю на плакат. А долг Полины с билетом на концерт беру на себя.

- Что вместо плаката ставишь? – деловито спросила Ира, с довольным лицом рассматривая попавшиеся ей карты. Колода у Паши была интересная – прежде я такую видела у кого-то пару раз. Все короли, дамы и валеты там почему-то были в допетровских костюмах и кокошниках.