Все это Женька наблюдала будто со стороны, вновь чувствуя себя чужой в степном народе. Двое их тут было чужаков — она и Ольг. Оба светловолосые и светлоглазые, как брат и сестра. Ольг будто бы тоже чувствовал это родство, принимал пищу и воду только из рук жены хана. И разговаривал охотно только с ней, да иногда еще с Нараном, который даже камень мог разговорить.
— Если ты меня развяжешь, я тебя точно убью, — буднично сообщил Женьке Ольг. — По-моему, это будет прекрасно. Хан ваш очень расстроится и вообще… Отличная месть.
— Не убьешь, — так же равнодушно ответила Женька. — Ты же мужчина. Мужчины беременных баб не убивают.
— Ты что, беременная?
— Кажется, да.
— Почему вокруг тебя не водят хороводы?
— Я еще никому не говорила.
— А мне за что такая честь?
— Я, наверное, все же собираюсь тебя развязать. Не сегодня. Но развяжу. Бежать тут некуда, твои тебя просто убьют. Не поверят, что ты смог сбежать. Готова спорить, тебе и без того постоянно за масть доставалось, а братья без мизинцев еще и наговорили всякого. Тебя дома не ждут, Ольг. Прими это.
А к вечеру закатили пир, празднуя и обретение детей, и свадьбу Айрата с Гаюной. Пели, жгли костры, пили какую-то дрянь из перебродивших ягод, кричали, кажется, даже танцевали. Баяра постоянно окружала толпа, все от него что-то хотели, что-то рассказывали, хлопали по плечам — словно это он был женихом. Мелькали подолы юбок, разноцветные шали, остро пахло жареным мясом и кислым потом. Звуки бубна и низкое вибрирующее пение выворачивали душу, заставляя сомневаться в собственном разуме. Дым обволакивал стан. Женьке казалось, что она попала не просто в другой мир, а в какую-то нереальность. Все было ненастоящим: и люди эти, веселые, красивые, сильные, и запахи, и небо над головой — пронзительно-звездное. Такое черное и словно обрызганное молоком. Серебряный звон монист, женский смех — томный, завлекающий.
Ей вдруг сделалось дурно, от запахов затошнило. Она встала, покачиваясь, отошла в сторону. Ее вырвало.
Утерев злые слезы, умылась и ушла в свой шатер. Возвращаться было невыносимо.
— Твоя жена нас не уважает, — сказал брату Сулим. — Не разделила с нами праздничную трапезу. Не села возле нашего костра. Чужеземка.
— Да. Ты правильно сказал: она не знает традиций, а я оставил ее одну. Пойду к ней.
— Твоя жена важнее всего народа? Ты — хан теперь, Баяр. Не смей. Люди не поймут.
Баяр промолчал, потирая виски. У него кружилась голова, его мутило. Соображал плохо.
— Выпей, Баяр-ах, — к нему подскочила Илгыз, такая красивая, раскрасневшаяся от танцев, сияющая, с чашей, полной кумыса.