Он с легкой улыбкой принял чашу, чуть наклонив голову.
— Ты счастлива здесь, Илгыз?
— Я здесь свободна, — тряхнула она косами. — Хожу как хочу, говорю как хочу, смотрю, куда хочу. Свобода — высшая ценность, Баяр-ах.
— Свобода… — эхом откликнулся молодой хан. — Я устал. Пойду спать, пожалуй.
Глотнул кумыса, поморщился и украдкой вылил содержимое чаши в костер. Поднялся, покачнувшись, оперся на плечо брата и направился в сторону своего шатра, где его ждала Дженна.
Темно. Душно. Войлочные стены плохо пропускают звуки. В шатре пахнет костром, овчиной, немного — сеном. Все чаще тут разводится очаг — чтобы согреть это простое жилье. А еще Баяр привез от угуров настоящий сундук — деревянный, красивый, покрытый черным лаком и расписанный диковинными цветами и птицами. Там теперь лежали Женькины вещи: белье, ее богатый халат, войлочные сапоги, меховая шапка, прочая одежда. Еще вчера беглецы и нищие, с каждым днем они обрастали вещами, словно лисы — зимней шерстью. У Женьки имелись теперь даже браслеты кованые, широкие — золотые. Зачем? Она не знала. Некуда их надевать. Куда ценнее для нее был лук, прочный, гибкий, небольшой — в самый раз для ее роста. Вот лук она свой просто обожала, а золото… Нет, пусть будет, конечно. Это ведь деньги в первую очередь. В черные дни можно продать.
Зашелестел полог шатра, и Женька замерла, прикусив губу. Неужели пришел? Оставил праздник? Не злится на нее? Зажмурилась, прислушиваясь к движению воздуха и почти неслышным шагам, угадывая его действия. Вот Баяр стягивает стеганый халат, кидает в сторону. Скидывает сапоги — они тяжело падают на ковер. Снимает теплые штаны. Вот развязывает шнурок на исподнем. И совершенно голый опускается на подушки рядом с ней.
Женька боится даже пошевелиться. Горячее тело так близко! Его кожа будто пылает, обжигая. Короткий поцелуй в шею бьет, как удар кнута. Тихий смешок в затылок — он явно ощущает под пальцами мурашки, слышит изменившееся дыхание. Читает ее, как открытую книгу. Баяр оглаживает ягодицы, притягивает к себе — и, не тратя время на прелюдии, осторожно проникает в нее. Растягивает, наполняет — мучительно медленно и так нежно. Словно волна накатывает и ускользает.
Она не двигается, не помогает ему вовсе, только прогибается послушно под его руками, принимая все глубже и полнее, расслабляясь, наслаждаясь этой неспешной лаской. И вдруг — удар, быстрый, яростный. Еще и еще. И острые зубы, вцепившиеся в мочку уха. Женька больше не может сдерживать стоны. Кричат и рычат — вдвоем, вместе, захлебываясь друг другом.