Я его ни разу не видел — лично. Только — контур. Тень за кулисами, которая проступала всё отчётливее: в жалобе Хрящева («нездоровая конкуренция» — обкомовский словарь, не хрящёвский), в «сигнале» для ОБХСС (из обкома, не из района — Чернов предупредил), в самом факте встречного плана (область «рекомендует» — а кто в области готовил рекомендацию?). Фетисов. Каждый раз — Фетисов. Невидимый, аккуратный, обтекаемый — как вода, которая точит камень.

О нём я знал — по кусочкам. От Сухорукова — намёками: «Там — свои люди.» От Артура — прямее: «Фетисов? Знаю. Тихий. Опасный. Берёт — аккуратно. Не дурак.» От деревенской молвы — через десятые руки: «Хрящев ездит в обком — к другу, к Фетисову, вместе учились.»

Портрет — складывался. Пятьдесят лет. Сухой, подтянутый — из тех, кто ни в молодости, ни в старости не был ни толстым, ни худым, а — одинаковым: серый костюм, серое лицо, серые мысли. Очки в золотой оправе — единственная яркая деталь, и та — протёртая до матовости. Лицо — узкое, бледное, с тонкими губами, которые шевелились, произнося формулировки, как печатная машинка — ровно, без эмоций, по интервалу. «Мы считаем целесообразным…» «Имеются определённые сигналы…» «В рамках плановой проверки…» Канцелярит — его родной язык. Не русский, не партийный — канцелярит. Язык, на котором можно сказать «вы уволены» так, что человек десять минут не поймёт, что его уволили.

Руки — маленькие, чистые, с аккуратными ногтями. Руки, которые ни разу не держали лопату, не трогали землю, не гладили корову. «Кабинетный человек» — определение Сухорукова, сказанное с той интонацией, в которой уважение и презрение смешивались в равных пропорциях.

Друг Хрящева — со времён областной партийной школы, выпуск пятьдесят восьмого. Однокашники — священная связь в советской номенклатуре. Через Фетисова — Хрящев получал защиту от проверок, дополнительные фонды, награды. Через Хрящева — Фетисов получал «благодарность»: мясо, молоко, «подарки к праздникам». Симбиоз. Паразитический, но — стабильный. Двадцать лет — как часы.

А потом появился «Рассвет». И — часы сбились.

Потому что «Рассвет» — это колхоз, который работал без обкомовских «милостей». Без дополнительных фондов Фетисова. Без защиты Фетисова. Без «благодарности» Фетисову. Сам. На подряде, на бартере, на связях — но не на обкомовских связях. На своих. А колхоз, который обходится без обкома, — угроза. Не идеологическая — системная. Потому что если один может без — значит, и другие могут. А если другие могут — зачем нужен Фетисов?

Вот в чём было дело. Не в Хрящеве, не в зависти, не в «нездоровой конкуренции». В системе. В том, что Фетисов — часть системы зависимости, а «Рассвет» — эту зависимость подрывал. Самим фактом существования.