Баня Кузьмича — бревенчатая, за домом, между огородом и забором. Небольшая: предбанник (лавка, вешалка, чайник на табуретке), парная (полок на двоих, каменка, ковш, ведро), мыльная (лавка, шайка, мыло — хозяйственное, другого в деревне не водилось). Пахло — берёзовым дымом, распаренным деревом и — немного — Тамариными пирогами, которые она ставила в предбаннике «на после».

Четверо мужиков в бане — это не собрание, не совещание и не планёрка. Это — другое. Место, где иерархия снимается вместе с одеждой: нет «председателя» и «бригадира», нет «ветеринара» и «механика». Есть — четверо мужиков, веники, пар и разговоры. Те разговоры, которые невозможны в кабинете, за столом, при протоколе, — честные, неформальные, с тем уровнем откровенности, который даётся только жаром и временем.

Декабрь. За стенами бани — минус пятнадцать, темнота, снег. Внутри — пар, жар, берёзовый веник и Кузьмичёв голос:

— Палваслич. Вот скажи мне. Два года.

— Два года.

— Два года ты тут. И за эти два года — подряд, коровник, залежи, подсобные. Мульча эта. Севооборот. Агрохимия. — Кузьмич сидел на нижнем полке (верхний — для молодых, «мне и тут хватит»), усы мокрые, лицо красное от пара. — Палваслич, я тебя два года знаю. И два года — думаю.

— О чём?

— Откуда ты это всё знаешь?

Вопрос. Тот самый, которого я ждал — и боялся — два года. Не от Нины (Нина спрашивала — формально, по должности). Не от Сухорукова (Сухорукова интересовал результат, а не источник). От Кузьмича. Потому что Кузьмич — не чиновник, не проверяющий. Кузьмич — мужик, который два года работал рядом, видел всё, запоминал — и думал. И — вопрос его был не формальный, а настоящий.

— Мульчу, — продолжал Кузьмич. — Ты ж не агроном. Крюков — агроном. А ты — откуда? Подряд — это не из учебника, я проверял: в учебниках такого нет. Бартер с Зуевым — это не «курсы председателей». Коровник — с секциями, с молокопроводом — это не типовой проект, я видел типовые, они — сараи. А твой — другой. Откуда, Палваслич?

Пар. Тишина. Семёныч — на лавке в мыльной, молчал (слышал, но — не вмешивался). Василий Степанович — в предбаннике, пил чай (он всегда уходил в предбанник после первого захода — «организм не выдерживает двух»).

— Читал, Иван Михалыч, — сказал я. Спокойно. Легенда — отработанная, привычная, произносимая так часто, что почти сам поверил. — Много читал. После удара — два месяца в больнице. Делать нечего — читал. «Земледелие», «Сельскую жизнь», «Зоотехнию». И — думал. О том, почему у нас — двадцать центнеров, а в Краснодаре — сорок. Почему у нас — разваливается, а у лучших — стоит. Читал — и думал.