Кузьмич смотрел на меня. Сквозь пар — глаза, те самые, кузьмичёвские: прямые, честные, считающие. Он — не верил. Я знал, что не верил. Потому что «читал» — не объясняло. Не объясняло, откуда председатель колхоза, который десять лет пил и вёл хозяйство по инерции, вдруг — после одного инсульта — стал другим человеком. Не «лучшей версией себя» — другим. С другими словами, другим мышлением, другой хваткой. «Читал» — не покрывало этой разницы. И Кузьмич — видел.

Но — не настаивал.

— Ну, ладно, — сказал он. Помолчал. Плеснул воды на каменку — шшш, пар взлетел, жар ударил по коже. — Читал — так читал. Лишь бы работало.

«Лишь бы работало.» Четыре слова — и в них — весь Кузьмич. Прагматик, который ценил результат выше объяснений. Мульча работает? Работает. Подряд даёт тридцать центнеров? Даёт. Откуда председатель это знает — вопрос интересный, но — не главный. Главный — результат. А результат — вот он: тридцать центнеров, тысяча сто двадцать рублей бонуса, письмо от Андрея из учебного центра (а не из Афганистана), и Тамарины пироги в предбаннике.

— Михалыч, — сказал я. — Я тебе когда-нибудь расскажу. Не сейчас. Потом. Когда — будет можно.

— Когда — будет можно, — повторил он. Не вопросительно — констатируя. Принимая. — Ладно. Подожду. Я — терпеливый.

Улыбнулся. В усы. И — больше не спрашивал.

Мы сидели в парной — молча. Пар, жар, берёзовый запах. За стеной — Семёныч, плеск воды. В предбаннике — Василий Степанович, звяканье чайника. Тишина — не пустая, а — заполненная. Тем молчанием, которое бывает между людьми, которым не нужно говорить, чтобы понимать.

Семёныч заговорил — после второго захода, в предбаннике, за чаем. Без предисловий, без перехода — как будто продолжал разговор, начатый давно, в голове, и наконец — выпустил наружу.

— Палваслич, — сказал он. — Два года.

Второй раз за вечер — «два года». Кузьмич считал — от подряда. Семёныч считал — от другого.

— Два года — не пью.

Семёныч — пятьдесят два года, высокий, седой, в полотенце, с чашкой чая в руках, которые два года назад тряслись, а теперь — нет. Ветеринар. Профессионал. Человек, которого водка едва не убила — и которого два слова — «ты нужен» — вытащили.

— Два года, — повторил он. — Семьсот тридцать дней. Каждый — считал. Первые сто — каждый час. Потом — каждый день. Потом — каждую неделю. Сейчас — каждый месяц. Не забываю — считаю. Потому что если забуду считать — забуду, зачем бросил.

Кузьмич — слушал. Молча. Василий Степанович — пил чай (тоже молча, но — слушал, по глазам видно).

— Палваслич, — Семёныч посмотрел на меня. — Ты пришёл тогда. В ноябре. Семьдесят восьмого. Я сидел в кабинете — пустом, потому что работы не было, потому что скотина — дохла, а я — пил. И ты пришёл и сказал: «Ты нужен.»