Нина — аплодировала. Руки — на уровне груди, ритм — ровный, лицо — нейтральное. Но — аплодировала. Не формально, не «для протокола» — аплодировала. Может быть — впервые за два года — искренне. Или — нет. С Ниной — никогда нельзя знать наверняка. Но — аплодировала.

Тополев — в зале, приехал из Медвенского, из-за сорока километров, на своём чихающем «Москвиче». Стоял — и аплодировал — стоя. Единственный в зале — стоя. Молодой, энергичный, с горящими глазами. Первый ученик, который приехал — посмотреть на учителя. И — захлопал стоя. Потому что — верил. Потому что — начал делать то же. Потому что — «сделаю».

Хрящев.

Я видел его — в зале. Пятый ряд, крайний стул, у прохода. Как будто готовился уйти в любую секунду — или как будто не хотел, чтобы его видели, но — пришёл. Обязан: районное собрание — обязаловка для всех председателей. Не прийти — значит, не существовать.

Хрящев — другой, чем год назад. Не внешне — внешне тот же: крупный, грузный, багровое лицо, золотые часы на запястье. Костюм — добротный, сидит мешком. Но — другой. Тише. Меньше. Как будто — сжался.

Его «Заря коммунизма» — восемьдесят два процента плана. С приписками — может быть, восемьдесят пять. Без знамени. Без статей. Без внимания. Без — всего того, что два года назад было — его. Шестнадцать лет — первый в районе. Теперь — серединка. Ниже «Рассвета», ниже двух-трёх хозяйств, которые подтянулись за последний год.

Я смотрел на него — через зал, через головы, через ряды стульев. И — видел в его глазах — что? Не злость. Год назад — злость: горячая, багровая, хрящёвская. Сейчас — другое. Холодное. Тяжёлое. Не «я тебя уничтожу» — а «я не знаю, что делать». Растерянность? У Хрящева? Невозможно — и тем не менее. Человек, который шестнадцать лет управлял через крик и связи, — впервые столкнулся с ситуацией, в которой крик не помогал, а связи — не работали. Фетисов — не смог. ОБХСС — не смог. Жалоба — не сработала. Серёга — не ушёл. Что дальше?

Хрящев — не знал. И — это пугало его больше, чем любой Дорохов. Потому что Хрящев — продукт системы. Система давала ему инструменты — крик, связи, приписки, — и он ими пользовался. Двадцать лет. А теперь инструменты — не работали. И новых — не было. Потому что Хрящев — не умел работать иначе. Не умел — подрядом, бонусом, результатом. Не умел — потому что никогда не учился. Зачем учиться, когда система — защищает?

А система — перестала защищать. Не «Рассвет» победил Хрящева. Время победило. Система — начала трещать (я знал — через пять лет треснет окончательно, через десять — рухнет), и Хрящев — первый, кто почувствовал трещины. Не головой — кожей. Как животное, которое чувствует землетрясение за минуту до удара.