Хрящев — не аплодировал. Сидел — руки на коленях, тяжёлые, с золотыми часами. Смотрел на сцену — на Знамя, на Сухорукова, на меня. И — молчал.

Мне было его почти жалко. Почти — потому что жалость к человеку, который писал доносы и переманивал людей, — сомнительное чувство. Но — почти. Потому что Хрящев — не злодей. Хрящев — продукт. Продукт системы, которая наградила его за послушание и наказала — когда послушание перестало быть достаточным.

Через пять лет — перестройка. Через десять — развал. Хрящевы — исчезнут: их хозяйства рухнут первыми, потому что стоят на приписках и связях, а не на результате. «Заря коммунизма» — станет руинами, из которых растащат всё, от кирпичей до проводки. А «Рассвет» — если я правильно подготовлю — устоит. Потому что «Рассвет» стоит не на Хрящевых, а на Кузьмичах.

Но — это потом. Сейчас — зал, Знамя, аплодисменты. И — Хрящев в пятом ряду. Молчаливый. Непонятный. Опасный — потому что загнанный в угол зверь — опаснее свободного.

Знамя привезли в Рассветово — на следующий день, в УАЗике, завёрнутое в газету (чтобы не запылилось). Развернули в кабинете правления.

Зинаида Фёдоровна — ждала. С молотком. С гвоздём. С уровнем (строительным, алюминиевым — откуда взяла, не спрашивал, у Зинаиды Фёдоровны всегда находилось то, что нужно, в нужный момент).

— Вот здесь, — она показала на стену. Между портретом Ленина и статьёй Птицына. — Ровно. По центру.

Я держал Знамя. Она — приставила гвоздь, проверила уровнем (горизонталь — идеальная, Зинаида Фёдоровна не допускала погрешностей ни в цифрах, ни в гвоздях), ударила — три раза, точно, без промаха. Гвоздь — вошёл. Знамя — повисло.

Алое. Бархатное. С золотыми буквами. С бахромой. На стене кабинета, между статьёй Птицына ('«Рассвет" после грозы»), Катиной грамотой (которую Катя принесла «чтобы висела рядом с папиным знаменем, правда-правда!») и портретом Ленина, который смотрел на всё это с философским спокойствием.

Зинаида Фёдоровна — отошла. Посмотрела. Наклонила голову — влево, вправо, как художник, оценивающий картину.

— Вот теперь — красиво, — сказала она.

Те же слова. Те самые, которые она сказала после статьи Птицына — год назад. «Вот теперь — красиво.» Потому что для Зинаиды Фёдоровны «красиво» — это когда всё на своих местах. Цифры — в гроссбухе. Гвоздь — по уровню. Знамя — на стене. Порядок. Красота — через порядок.

Я стоял и смотрел. Кабинет — маленький, тесный, с потрескавшимся потолком и скрипучим полом. Но — на стене: Знамя, статья, грамота. На столе — блокнот, карандаш, Люсин чайник. В углу — портфель Крюкова (оставил, как обычно). На вешалке — ватник Антонины (заходила утром, забыла — как обычно).