Провода от усилителя к динамикам тянулись по стенам, закреплённые гвоздиками (Таисия Ивановна закрепляла лично, стоя на стуле, в шляпке и с молотком — зрелище, достойное кинохроники).

Двенадцать пацанов стояли полукругом. Генка — справа от Мишки, держал схему на всякий случай. Остальные — кто у динамиков, кто у розетки, остальные — просто стояли и волновались. Полгода работы. Три неудачные платы (первые две фонили так, что Таисия Ивановна прибегала: «Мишенька, что гудит⁈ Пожар⁈»). Четыре сгоревших транзистора. Двести паек. И — вот.

Мишка — сидел за столом. Руки на коробке. Лицо — сосредоточенное. Шестнадцать лет — исполнилось в ноябре, тихо: торт Валентины, подарок от меня (набор радиодеталей, достанный через Артура из московского магазина «Электроника» — Мишка открыл коробку и замолчал на десять секунд, что для него было эквивалентом рыдания от счастья).

— Ну что, — сказал Мишка. Обвёл кружок взглядом. — Готовы?

Двенадцать голов кивнули. Генка показал большой палец.

Мишка щёлкнул тумблером.

Тишина. Секунда. Из динамиков — лёгкое шипение. Мишка подкрутил регулятор. Шипение ушло. Чистая тишина.

— Генка. Микрофон.

Генка подал алюминиевый стаканчик. Мишка поднёс ко рту.

— Раз-два-три. Проверка.

И — голос. По всему залу. Чисто, громко, без искажений. «Раз-два-три, проверка» — из двух динамиков, с лёгким эхом от стен, но — внятно, чётко, как в настоящем радиоузле.

Секунда тишины. Потом — рёв. Двенадцать пацанов заорали — как орут болельщики на стадионе, как орут подростки, когда что-то наконец получилось. Полгода — и вот. Работает.

Таисия Ивановна перестала креститься. Подошла к микрофону. Взяла у Мишки. Подула (все дуют в микрофон — зачем, никто не знает).

— Внимание, внимание! Радиоузел клуба деревни Рассветово — работает! Ура, товарищи!

Пацаны — ещё один рёв. Таисия Ивановна прослезилась.

— Мишенька, — сказала она. — Ты — гений.

Мишка покраснел. Впервые на моей памяти. Не от стыда — от «Мишенька» при двенадцати пацанах. Но стерпел — привилегия завклубом, которая давала помещение и закрывала глаза на канифольный дым.

Генка — тихо:

— Мишк, работает.

— Работает, — подтвердил Мишка. И улыбнулся — не мне, не Таисии Ивановне. Генке. Другу, который полгода сидел рядом и ни разу не сказал «может, бросим?». Улыбнулся — как соратнику после победы.

Я стоял у двери — зашёл тихо, без объявления. Смотрел. На Мишку за столом, с микрофоном. На усилитель в деревянной коробке. На динамики — фанерные, кривоватые. На Генку с большим пальцем. На Таисию Ивановну, которая вытирала глаза.

Мишка поднял голову. Увидел меня. И — вот оно.