Шампанское. Через Артура — две коробки, двадцать четыре бутылки. Пробки — в потолок. Пена. Смех. Гранёные стаканы — бокалов не было, но шампанское и в гранёном стекле пенилось одинаково.

Я встал. У стола. С гранёным стаканом. Зал затих.

— За «Рассвет», — сказал я. Тихо, своим голосом. — За людей, которые его построили. За тех, кто с нами. И — за тех, кто далеко.

«За тех, кто далеко.» Андрей Кузьмичёв — далеко. Все поняли.

Кузьмич — ровный, прямой. Тамара — глаза мокрые. Тишина — секунда. Та тишина, когда деревня думает об одном, молча, вместе. Потому что деревня — это когда чужая боль — твоя. Когда «за тех, кто далеко» — не формула, а имя.

Потом — звон. Стаканы — друг о друга.

— С Новым годом!

Триста голосов. Кузьмич обнял Тамару. Крюков пожал руку Степанычу. Антонина чокнулась с Марусей. Семёныч поднял стакан с лимонадом. Лёха чокнулся с Машей — оба красные. Дед Никита: «С Новым годом, ребятишки. Девяносто первый встречаю. Даст бог — не последний.»

Мишка — за пультом — поставил Магомаева. «Синяя вечность» полилась из динамиков — его динамиков, его звук, его клуб.

Катя — уснула. На диване у стены, свернувшись калачиком, обняв безухого зайца. Подушка — Тамарина шаль. Во сне — улыбалась. Потому что десять лет — возраст, когда мир — добрый.

Домой — пешком. По снегу, в темноте, под звёздами. В деревне без фонарей — видно каждую.

Катю я нёс на руках. Двадцать восемь килограммов — щека на моём плече, заяц — в свесившейся руке. Дышала ровно, тепло, в шею.

Мишка шёл рядом. Сам, но едва — не от алкоголя, от усталости: четыре часа за пультом, «я всё сделал». Глаза закрывались, ноги заплетались, раз споткнулся о сугроб.

Валентина — под руку. Молча. В голубом платье под пальто, в пуховом платке, с янтарной брошью, которая чуть мерцала в темноте.

Дом. Тепло — из печки. Запах — свой, родной: дерево, хлеб, канифоль.

Катю — на кровать. Валенки — сняла, остальное — пусть. Заяц — рядом, под одеялом.

Мишка — до комнаты. «Бать, с Новым годом.» Дверь — закрылась. Через минуту — тишина: уснул мгновенно, по-подростковому.

Тишина. Ходики. Снег за окном.

Валентина — у зеркала. Разбирала волосы — снимала заколки, распускала. Медленно, привычным движением. Женщина, которая разбирает волосы при мужчине, — доверяет. Не секрет — себя. Настоящую. Домашнюю.

— Валь, — сказал я. С кровати. — Ты — красивая.

Она обернулась. Голубые глаза — в свете ночника.

Улыбнулась. Не уголками — широко. Той улыбкой, которую видел — редко. Настоящей. Свободной. Счастливой.

— Паш, — сказала она. — Ты пьяный?

— Нет. Трезвый. Два года трезвый. И два года — счастливый.