— Палваслич, — сказал он. — Тащите ещё. Мы тут заскучали.

Это была его фирменная фраза — «мы тут заскучали». Рембаза военной части, на которой три прапорщика и двенадцать солдат-срочников чинили технику, предназначенную для ядерного сдерживания, — скучать не могла по определению. Но Сидоренко относился к нашим колхозным тракторам с тем же профессионализмом, что и к ракетным тягачам. Может быть — даже с большим удовольствием, потому что трактор — понятнее. И благодарнее: починил — поехал. С ракетной техникой сложнее: починил — стоит, ждёт войны, которая, дай бог, не наступит.

Василий Степанович остался на рембазе — на неделю, с ночёвкой в казарме (Зуев разрешил). Я знал: через неделю первый трактор заведётся. Через две — поедет. Через месяц — будет пахать. Потому что Василий Степанович и Сидоренко — это как два хирурга, которых посадили в одну операционную: результат гарантирован, вопрос только — сколько времени и сколько запчастей.

Запчасти — отдельная песня. В советской экономике запчасти к тракторам — дефицит похлеще джинсов и финского сервелата. Официально — через Сельхозтехнику, по фондам, которые распределяет район. Реально — через бартер, через связи, через «ты мне — я тебе». Поршневые кольца для ДТ-75 стоили в магазине четыре рубля. На чёрном рынке — двадцать. У Сидоренко на складе — бесплатно, но за ящик картошки и два литра мёда. Экономика абсурда, в которой натуральный обмен работал надёжнее рубля.

Одиннадцатого января я собрал в кабинете правления «военный совет». Так я называл про себя совещания, на которых решались стратегические вопросы — не текущие «подписать наряд, утвердить график», а те, от которых зависело будущее.

За столом — Крюков, Антонина, Зинаида Фёдоровна. Люся — в приёмной, с чайником наготове. На стене — лист ватмана, на котором Крюков нарисовал схему полей «Рассвета»: основные площади, залежи (заштрихованные красным карандашом), ферма, мехдвор, деревня.

— Товарищи, — начал я. «Товарищи» — без кавычек, без иронии. За год это обращение стало естественным — как «коллеги» в «ЮгАгро». — Повестка: план на восьмидесятый. Три блока. Первый — посевная и залежи. Второй — ферма и коровник. Третий — финансы. Начнём.

Крюков встал. Поправил очки. Раскрыл тетрадь — свою библию. И начал говорить.

Я слушал — и видел другого Крюкова. Не того, который год назад мялся, переминался, говорил «как скажете, Палваслич» и ждал указаний. Другого. Крюков-восьмидесятого года стоял перед ватманом с карандашом в руке и объяснял — уверенно, подробно, с цифрами и аргументами — план посевной, который составил сам. Не я. Он.