— Знаю, — сказал я. — И это — наша главная защита. Документы. Цифры. Факты. Пока документы безупречны — нас не тронут. Потому что трогать передовое хозяйство с безупречными документами — это не рвение, а глупость. А глупых — при переменах — тоже убирают.

Антонина — молчала. Слушала. Потом:

— Палваслич, переработка — в порядке? Молочный цех, колбасный — всё оформлено?

— Нина проверяла, — ответил я. — Трижды. Всё — подсобное производство, в рамках устава, с протоколами правления, с визой парторга.

— Хорошо. — Антонина кивнула. Для неё «хорошо» — это «я спокойна, можно работать».

Лёха — молчал. Смотрел на меня — серьёзно, без обычного краснения. Двадцать семь лет, четыре года в «Рассвете», от заикающегося кладовщика до правой руки председателя. Лёха за четыре года научился одной вещи, которая стоила дороже любого диплома: слушать и делать. Без лишних вопросов. Без паники.

— Лёха, — сказал я, — запасы. Горючее, запчасти, семенной фонд — проверь. Всё, что на складе, — пересчитай, перепиши, сверь с накладными. Если есть расхождения — скажи мне. До конца месяца.

— Сделаю, — сказал Лёха. Коротко. Без карандаша — запомнил.

— И последнее, — сказал я. — Это — между нами. Не Люся, не деревня, не район. Между нами — пятерыми. Плюс Нина — она в курсе. Шесть человек. Что бы ни случилось — мы продолжаем работать. Спокойно. Без паники. Без разговоров «а что будет?». Мы знаем, что будет: мы — продолжаем работать. Вопросы?

Тишина. Ни одного вопроса.

Не потому что боялись спросить — потому что не нужно было. За четыре года они научились: если Павел Васильевич говорит «готовьтесь» — значит, нужно готовиться. Если говорит «работаем» — значит, работаем. Не «почему» и не «зачем» — а «что делать».

Доверие. Четыре года — и вот оно: шесть человек в комнате, которые верят друг другу. Не слепо — осознанно. Потому что каждый из них видел: то, что мы делаем вместе, — работает. Каждый год — лучше предыдущего. Каждый урожай — выше. Каждый рубль — на месте. Каждый документ — подписан.

Это — не вера в чудо. Это — доверие, построенное на результате.

Крюков встал первым. Сказал:

— Павел Васильевич. Я не знаю, какие перемены вы ждёте. Но — поле не врёт. Земля — не меняется. Кто бы ни сидел в Кремле — пшеница растёт одинаково. Мы — на земле. Значит — устоим.

Крюков. Агроном. Человек, который верил в одно: в землю. Земля не обманет, земля не предаст, земля не пересмотрит решения и не отменит подписи. Земля — вне политики. И Крюков — на ней.

— Устоим, — согласился я.

Антонина — встала, одёрнула ватник (даже в правлении — в ватнике; привычка).