— Мам, — сказала она тихо, — а почему музыка такая грустная?

— Потому что умер человек, Катюш, — сказала Валентина. — Важный человек. Руководитель нашей страны.

— Брежнев?

— Брежнев.

Катя помолчала. Подумала. Двенадцать лет, почти тринадцать. Возраст, когда смерть ещё абстракция, далёкая и непонятная, как космос. Умер дедушка на экране, которого она видела каждый вечер в программе «Время» и который для неё был частью телевизора, а не живым человеком.

— А кто теперь будет? — спросила она.

— Партия решит, — сказала Валентина. Тем же голосом, что и два дня назад, за обедом. Ровным, учительским.

Мишка молчал. Сидел в кресле, руки на подлокотниках, лицо серьёзное. Не испуганное, а серьёзное. Семнадцать лет, физика, задачники, политехнический. Мишка понимал больше, чем Катя. Не потому что умнее (Катя была по-своему не менее умна), а потому что старше: семнадцать лет в Советском Союзе означали, что ты уже слышал разговоры взрослых, уже читал между строк, уже знал, что «партия решит» означает не совсем то, что говорят вслух.

— Бать, — сказал он. Тихо, не поворачивая головы от экрана. — А что теперь будет?

Вот он. Вопрос. Тот самый, который задавал весь Советский Союз, от Бреста до Владивостока, от генералов до доярок: «Что теперь будет?»

— Будет нормально, Миш, — сказал я. — Страна не остановится. Люди будут работать. Мы будем работать. Ничего не изменится.

Ложь? Не совсем. Правда? Не совсем. Полуправда, которая была единственно возможной: нельзя сказать сыну «будет жёстче, будут чистки, будет дисциплина, потом будет перестройка, потом развал», и нельзя сказать «всё прекрасно, не волнуйся». Можно сказать «нормально». Среднее арифметическое между правдой и необходимостью.

— Мы справимся, — добавил я.

Не «работаем». «Справимся». Другое слово. За четыре года «работаем» стало рефлексом, автоматической кодой, точкой в конце каждого разговора. Сегодня рефлекс не сработал. Сегодня нужно было другое слово. Не про процесс, а про результат. Не «делаем», а «выстоим».

Валентина положила руку на мою. Тёплую, живую. Молча. Как вчера на кухне.

Траурная музыка лилась из телевизора. Чайковский. За окном снег, тонкий, ноябрьский. Деревня тихая. Ни звука. Даже собаки не лаяли, словно и они поняли, что сегодня нужно молчать.

После программы «Время» люди пришли к правлению. Как Нина предсказала.

Не все, но многие. Человек тридцать, может сорок. Стояли на крыльце, во дворе, у забора. Негромко переговаривались. Кто-то курил. Кто-то просто стоял, засунув руки в карманы, и молчал. Ноябрьский вечер, темно, фонарь у правления (газовый, новый, поставленный летом) бросал жёлтый круг на утоптанный снег.