— Знаю, Пётр Андреевич. Это означает проверки.

— Именно. — Сухоруков понизил голос, хотя мы разговаривали по телефону и понижать голос было бессмысленно. Привычка, оставшаяся от брежневских времён, когда телефоны, по слухам, прослушивались, а осторожность была второй натурой. — Именно, Дорохов. Проверки. Ревизии. Инвентаризации. Андропов начал с КГБ, но доберётся до всех. До каждого района, до каждого хозяйства. Спросит: где деньги? где техника? где план? И если ответ не понравится, то…

Он не договорил. Не нужно было.

— У нас ответ понравится, — сказал я.

— Знаю. Поэтому и звоню. Дорохов, у меня двенадцать хозяйств в районе. Из двенадцати уверен в трёх: вы, Тополев, ещё Гусев из «Красной зари», он мужик крепкий. Остальные девять… — Пауза. — Остальные девять при серьёзной проверке покажут то, что показывать не надо. Приписки, недостачи, «забытые» накладные. Годами копилось, никто не трогал, потому что Брежнев не трогал. Андропов тронет.

— Пётр Андреевич, — сказал я, — совет. Соберите председателей. Всех двенадцать. Скажите: у вас месяц. Месяц на то, чтобы привести документы в порядок. Кто не приведёт, тому я помочь не смогу.

Тишина. Пять секунд.

— Месяц?

— Месяц. Андропов начнёт с Москвы, потом пойдёт по областям. До районов доберётся к весне, не раньше. Месяц, может два, чтобы навести порядок. Это немного, но достаточно, если не тянуть.

— Откуда вы…

Он осёкся. Четыре года он задавал этот вопрос в разных формах: «Откуда вы знаете?», «Как вы угадали?», «Вы что, ясновидящий?» И четыре года получал один и тот же ответ: «Чувствую.» Сегодня не стал спрашивать. Просто принял.

— Хорошо, — сказал он. — Соберу. На следующей неделе.

— И, Пётр Андреевич, ещё одно. Если кто-то из девяти не послушает, если кто-то решит, что «авось пронесёт», то не прикрывайте. При Андропове прикрывать чужие грехи опаснее, чем иметь свои.

Тишина. Долгая. Сухоруков думал. Прикрывать чужие грехи было его специальностью двадцать лет: записывать чужие успехи на свой счёт, замалчивать чужие провалы, сглаживать углы. При Брежневе это работало. При Андропове могло убить.

— Понял, — сказал он наконец. — Понял, Дорохов.

И повесил трубку.

Я сидел и думал: Сухоруков. Шестьдесят лет, первый секретарь райкома, чиновник-выживальщик. Выживал при Хрущёве, выживал при Брежневе. Выживет ли при Андропове? Если послушает, если наведёт порядок, если перестанет прикрывать Хрящевых и Роговых, то выживет. Потому что Сухоруков не вор и не дурак. Он просто осторожный. А осторожность при Андропове ценится не меньше, чем при Брежневе. Только осторожность другого сорта: не «спрячь», а «покажи, что прятать нечего».