Логика безупречная. Бюрократическая, циничная, но безупречная. Новый замзав первым делом полезет в фетисовские дела, а фетисовские дела наполовину состояли из папок на «Рассвет». Значит, новый замзав увидит: «Рассвет» проверяли. Много. И ничего не нашли. Это могло означать две вещи: либо нечего было находить (правда), либо Фетисов прикрывал (неправда, но новый человек этого не знает).

— Понял, — сказал я. — Документы в порядке. Зинаида Фёдоровна не подведёт.

— Зинаида Фёдоровна, — повторил Мельниченко, и в голосе появилась нотка, которую я классифицировал как уважение. Мельниченко уважал людей, которые умели считать. — Она у вас в бухгалтерии столько лет?

— С основания.

— Хороший кадр. Берегите.

— Берегу.

— И вот ещё что, Дорохов. — Голос стал серьёзнее, весомее. — При Андропове ваш шанс. Я серьёзно. Порядок, дисциплина, результат. Это то, что Андропов хочет видеть. Вы это всё имеете. Бригадный подряд, переработка, газификация, лучший результат в области четыре года подряд. Вы идеально вписываетесь в андроповскую повестку.

— Использовать?

— Использовать. Но аккуратно. Не лезть вперёд, не кричать «смотрите на меня». Просто работать. Результат говорит сам за себя. А при Андропове результат ценится выше лозунгов.

— Василий Григорьевич, — сказал я, — мы четыре года только это и делали. Работали.

— Знаю, — сказал Мельниченко. — Поэтому и говорю: ваш шанс. Не упустите.

Повесил трубку.

Шанс. Мельниченко говорил о шансе. Пятнадцать месяцев андроповского правления, пятнадцать месяцев жёсткой власти, пятнадцать месяцев, в течение которых можно укрепить всё, что построено, и заложить основу для следующего этапа. Потому что после Андропова будет Черненко (тринадцать месяцев, ничего не изменит), а после Черненко, Горбачёв. И Горбачёв изменит всё.

Но до Горбачёва, три года. Три года, которые нужно прожить правильно: укрепить сеть (Тополев, Медведев, четвёртый узел), расширить переработку (антонинский магазин, может быть, к восемьдесят пятому), подготовить Мишку (политехнический), дать Андрею вырасти, удержать Кузьмича на тридцати пяти.

Три года. Потом — кооперативы. Потом — свобода торговли. Потом — всё то, о чём Антонина мечтала с тетрадкой в клеточку, и о чём я знал из будущего.

Но это — потом. Сейчас — декабрь восемьдесят второго. Андропов. Порядок. Дисциплина. Результат.

У нас всё это есть.

Фетисов ушёл тихо. Без прощального обхода кабинетов, без рукопожатий, без «спасибо за совместную работу». Просто однажды его кабинет в обкоме оказался пустым: стол чистый, стул задвинут, портрет Брежнева на стене (ещё не заменили на Андропова; в обкоме портреты менялись медленнее, чем в колхозах, потому что в обкоме портреты были большие, маслом, в рамах, и замена требовала решения хозяйственного управления).