Полтора года.

С мая восемьдесят первого, когда он вышел из УАЗика у родительского дома с пустыми глазами и значками на кителе, которые не заслужил до конца, прошло полтора года. Восемнадцать месяцев. Пятьсот с лишним дней, каждый из которых был шагом. Маленьким, иногда незаметным, иногда назад, но всё-таки шагом.

Я наблюдал за этими шагами четыре сезона. Не специально, не по графику (в блокноте не было пункта «проверить Андрея»). Просто видел, потому что деревня маленькая, а Андрей был частью деревни.

Лето восемьдесят первого: мешки на складе, молчание, стена вместо мира. Первая улыбка, когда Серёга показывал сорвавшуюся рыбу. Кефир Семёныча по воскресеньям.

Осень: вышел на поле. Работал медленно, но работал. Руки помнили то, чему научился до армии. Земля под ногами была настоящей, и это помогало: когда мир внутри головы ненадёжен, земля снаружи держит.

Зима: начал разговаривать. Не много, не как раньше (до армии Андрей, по рассказам Тамары, был «болтун ещё тот»), но слова появились. С Серёгой, с Кузьмичом за ужином, с Семёнычем за кефиром. Короткие фразы, но живые: не «нормально» как ответ на всё, а настоящие слова с настоящим содержанием.

Весна восемьдесят второго: ремонт техники с Василием Степановичем. Андрей оказался рукастым (кузьмичёвские гены: Кузьмич чинил тракторы ещё до того, как стал бригадиром). Василий Степанович сказал мне коротко: «Толковый парень. Руки на месте. Соображает.» От Василия Степановича, который за четыре года произнёс слов меньше, чем Люся за один обед, это была развёрнутая характеристика.

Лето: покос с Серёгой, трактор, подборщик. Работали вместе, слаженно, молча. Дружба, которая не нуждалась в словах. Кузьмич стоял на краю поля и смотрел, и в его глазах было то, что я видел нечасто: отсутствие страха. Два года Кузьмич боялся за сына. Каждый день, каждую ночь. Теперь перестал. Не совсем, но почти.

Осень: уборка. Андрей работал на току, на приёмке зерна. Считал, взвешивал, записывал. Аккуратно, точно, без ошибок. Крюков проверил его записи и сказал: «Можно было бы не проверять. Считает правильно.»

И вот ноябрь. Полтора года. Кошмары приходили раз в месяц, иногда реже. Тамара по-прежнему считала (бухгалтерия материнской тревоги), и цифры обнадёживали: в мае каждую ночь, в декабре раз в неделю, к лету раз в две недели, к осени раз в месяц. Кривая шла вниз. Медленно, с плато и откатами, но вниз.

Вздрагивал от резких звуков реже. Не перестал совсем (Василий Степанович однажды уронил гаечный ключ на железный пол мастерской, и Андрей дёрнулся, побледнел, застыл на три секунды, потом выдохнул и продолжил работать), но реже. Мозг учился различать: гаечный ключ и граната — не одно и то же. На это ушло полтора года. Нейронные связи перестраиваются не по команде. Они перестраиваются по опыту: день без взрыва, ещё день, ещё один. И постепенно «опасность» в голове начинает проигрывать «безопасности». Не побеждать, нет. Посттравматическое расстройство не побеждается. Оно отступает. Как зима: медленно, неохотно, возвращаясь заморозками, но отступает.