Улыбался чаще. Не широко, не по-прежнему (по-прежнему, наверное, уже никогда), но улыбался. Серёге, когда тот рассказывал очередную историю про рыбу. Тамаре, когда она ставила третью порцию пирогов. Кузьмичу, когда тот ворчал на погоду. Маленькие улыбки, которые появлялись и исчезали, как солнечные зайчики: мелькнёт и пропадёт. Но мелькало всё чаще.

Двадцать два года. Полтора из них потрачены на то, чтобы вернуться из места, куда его отправила ударная волна на учениях. Вернулся не полностью: «там» оставалось, «там» всегда будет. Но «здесь» перевесило. «Здесь» было сильнее: земля, работа, отец, мать, Серёга, кефир Семёныча, пироги Тамары, деревня, в которой знали его имя и ждали.

Андрей вернулся.

Он пришёл в правление в среду, после обеда. Без предупреждения, без Кузьмича (раньше всегда приходил с отцом или «по поручению бригадира»). Один.

Люся заглянула в кабинет:

— Павел Васильевич, к вам. Андрей Кузьмичёв.

— Зови.

Он вошёл. И я увидел: другой. Не тот Андрей, который полтора года назад сидел на кровати и смотрел в стену. Не тот, который вздрагивал от хлопка калитки. Другой.

Высокий, в отца. Худоба ушла: работа на воздухе, Тамарины пироги, полтора года нормальной еды сделали своё. Плечи расправились. Лицо загорелое, обветренное (кузьмичёвское лицо, лицо человека, который работает на земле). Стрижка по-прежнему короткая, по-армейски, привычка, которая не ушла и, может быть, не уйдёт. Руки спокойные, не дрожат. Глаза.

Глаза были главным.

Полтора года назад в глазах была пустота. Окна заброшенного дома. Рамы на месте, стёкла целые, а за ними никого. Теперь за окнами горел свет. Неяркий, осторожный, как лампа за занавеской, но горел. Кто-то вернулся в дом, который считали нежилым, и зажёг свет.

— Павел Васильевич, — сказал Андрей. — Можно?

— Садись, Андрей.

Он сел. Не на край стула, как садился раньше (готовый встать и уйти в любую секунду), а нормально, уверенно. Положил руки на колени. Посмотрел на меня.

— Я хочу сказать. Спасибо.

Тишина. Не неловкая, а значительная. Слово «спасибо» у Кузьмичёвых имело вес: Кузьмич-старший за четыре года сказал его мне трижды, и каждый раз оно стоило дороже любой награды. Андрей был сыном своего отца: слова тратил экономно.

— За что, Андрей?

— За учебный центр. Я знаю. Вы попросили полковника Зуева. Он позвонил Мельникову. Мельников перевёл меня из линейного подразделения в учебный центр. — Он говорил ровно, спокойно, без пауз. Факты. Цепочка. Как считал мешки на складе: точно и без ошибок. — Батя не рассказывал. Он думает, что я не знаю. Но я знаю. В армии всё известно: кого куда переводят и почему. Мельников мне сам сказал, на третий день после перевода. Сказал: «Тебе повезло, что у твоего председателя есть знакомый полковник.»