И вот — отгул.

— Палваслич, — сказал он, стоя в дверях моего кабинета утром в среду, — мне завтра нужен день. Целый.

— Что случилось?

— Андрей, — сказал Кузьмич. — Приезжает.

Одно слово. Одно имя. И голос — другой: не кузьмичёвский, командный, уверенный, а — тихий, с трещиной, которую я услышал впервые.

— Во сколько поезд? — спросил я.

— В час двадцать. Курский вокзал.

— Бери УАЗик. Василий Степанович довезёт.

— Сам доеду, — сказал Кузьмич.

— Кузьмич. Бери УАЗик.

Он помолчал. Потом — кивнул. Надел шапку и вышел.

Я сидел и думал: два года. Два года Кузьмич ждал этого дня. Два года — с того момента, когда Андрея забрали в армию, мотострелковую, Дальний Восток, и Тамара плакала на перроне так, что Кузьмич сказал ей «хватит, мать» — а сам стоял с лицом, вырезанным из камня, и только желваки ходили. Два года — Кузьмич работал, давал тридцать центнеров, учил Степаныча и Митрича, замахивался на тридцать пять — и ждал. Каждое письмо от Андрея — читал вслух Тамаре, а Тамара плакала, потому что Тамара всегда плакала. Каждый месяц — звонил Зуеву: «Александр Иванович, как там?» Зуев отвечал: «Нормально, Кузьмич. Парень — в учебном центре. Жив.»

«Жив» — главное слово. Потому что Афганистан забирал не «жив», а — «груз двести». И хотя Андрея через Зуева перевели из линейного подразделения в учебный центр, хотя формально он был в безопасности — «формально» на военной службе значит примерно столько же, сколько «в принципе» в советском снабжении: то есть — ничего не гарантирует.

Теперь — приезжает. Комиссован. По состоянию здоровья.

Я не знал подробностей. Кузьмич — тоже. Письма последних месяцев были короткими: «Всё нормально, скоро приеду.» «Нормально» — слово, которое в армии означает всё что угодно, от «действительно нормально» до «мне оторвало ногу, но я не хочу волновать мать».

Завтра — узнаем.

Четверг. Май. Солнце — яркое, тёплое, майское. Черёмуха — цветёт. Всё вокруг выглядит так, будто мир нарочно старается быть красивым ко дню возвращения.

Я не поехал на вокзал. Не мой момент — семейный. Кузьмич, Тамара, Андрей. Без начальства, без свидетелей, без «Палваслич, скажите слово». Скажу потом.

Знал, что Тамара поедет. Знал — потому что Тамара сказала вчера Валентине (а Валентина — мне, вечером, на кухне): «Я платок новый купила. В райцентре. Специально.» Платок — для встречи. Платок и пироги. Тамара обещала Андрею в каждом письме: «Приедешь — напеку.» И напекла — Валентина видела: три противня, с капустой, с картошкой, с мясом. Три противня на одного человека — это Тамара.

УАЗик уехал в десять утра. Кузьмич за рулём — в пиджаке. Пиджак — тот самый, который он надевал два раза в год: на Седьмое ноября и на Первое мая. Теперь — третий раз. Тамара — рядом, в новом платке, с сумкой, из которой пахло пирогами на всю улицу.