— А армия? — Мишка цеплялся — но уже тише. Инерция. Не убеждённость.

— Армия — после института. Если захочешь. Офицерский курс — год, не два. Лейтенант, а не рядовой. С дипломом, с головой, с руками. Не «Мишка-солдат» — «лейтенант Дорохов, инженер». Есть разница?

Есть. Мишка — знал, что есть. Лейтенант — не рядовой. Инженер — не грузчик. Диплом — не повестка. Разница — в статусе, в возможностях, в будущем, которое из Рассветово не видно, но — существует.

— И последнее, — сказал я. — Ты сказал: «Все идут.» Мишка, не все. Тополев — наш, из Рассошного — не пошёл. Учился. Стал председателем. Крюков — не пошёл. Учился. Стал агрономом, лучшим в области. Птицын — не пошёл. Учился. Стал журналистом. Люди, которые учатся, — меняют мир. Люди, которые «как все», — остаются «как все». Ты — не «как все», Мишка. Ты — лучше.

Тишина. Длинная. За окном — октябрь, пасмурно, листья — последние, жёлтые — летят. Ходики — тикают. Мишка смотрел в пол. Не на меня — в пол. Думал.

— Мне нужно время, — сказал он.

— Сколько?

— Три дня.

— Три дня — хорошо, — сказал я.

Он встал. Ушёл в свою комнату. Через минуту — зажужжал паяльник. Мишка думал — всегда — с паяльником. Канифоль — его медитация.

Ночью — Валентина.

Она ждала. Я знал — ждала: слышала разговор (стены в деревенском доме — не стены, а — перегородки; слышно всё, от ходиков до шёпота). Не вмешивалась — правильно. Разговор отца и сына — не место для третьего. Но — ждала.

Мы сидели на кухне. Чай — остывший, как всегда в наших ночных разговорах. Я иногда думал: сколько чая мы выпили на этой кухне за три года? И сколько — остыло?

— Ты хорошо говорил, — сказала Валентина.

— Но?

— Но — не то.

Я посмотрел на неё.

— Паш, — сказала она, и голос был — тот самый, тихий, ровный, которым она говорила важные вещи. Не громко — тихо. Чем важнее — тем тише. — Ты говорил про осциллографы. Про лаборатории. Про карьеру. Это — правильно. Но это — твои аргументы. Не его.

— А его — какие?

— Его — «я не трус». Его — «все идут, а я — нет». Его — что скажут ребята, что скажет деревня, что скажет Генка.

— Генка — его друг, Генка поймёт.

— Генка — поймёт. А остальные? Мальчишки, которые через год — в военкомат? Девчонки, которые смотрят на тех, кто в форме? Деревня, которая привыкла: мужик — отслужил?

Она была права. Я — думал категориями карьеры, будущего, рационального выбора. Мишка — думал категориями деревни, где он жил, учился, рос. Для меня армия — потеря двух лет и риск контузии. Для Мишки — билет в мужское братство, в «свой среди своих», в уважение, которое в деревне даётся не дипломом, а — повесткой.