— Что делать? — спросил я.

— Не запрещать, — сказала Валентина. — Ты уже — не запретил. Хорошо. Но — показать. Не рассказать — показать. Что институт — это не бегство. Что учёба — это мужество. Что быть умным — не стыдно.

— Как — показать?

Валентина помолчала. Расправила покрывало — привычный жест.

— Крюков, — сказала она. — Мишка его уважает. Крюков — не служил. Крюков — учился. И — Мишка видит, как Крюков работает: на поле, с тетрадкой, с лупой. Мишка однажды сказал мне: «Мам, Крюков — крутой.» Крутой — это на мишкином языке — высшая похвала.

Крюков. Человек, который не был в армии, не был на фронте, не был нигде, кроме Тимирязевки и курских полей. И при этом — человек, которого уважает вся деревня. Не за военные заслуги — за знание. За тетрадку. За тридцать два центнера, которые без него — были бы двадцать.

— И ещё, — добавила Валентина. — Поговори с ним не как начальник. Как отец. Скажи ему — что ты чувствуешь. Не что ты думаешь — что ты чувствуешь. Мишка — не Кузьмич. Ему не нужен план. Ему нужно знать, что отец — боится за него. По-настоящему.

Боится. Да. Боюсь. Не как председатель, который рассчитывает риски, не как управленец, который строит стратегию, — как отец, который каждую ночь думает: а если? А если — повестка, а если — Афганистан, а если — «груз двести»? А если — глаза, как у Андрея? А если — хуже?

Я не сказал этого Мишке. Говорил про осциллографы. Про лаборатории. Про лейтенантов и дипломы. Говорил — головой. А нужно было — сердцем.

— Спасибо, Валь, — сказал я.

— Иди спать, Паш, — ответила она. — Завтра — скажешь.

Три дня Мишка молчал.

Не демонстративно — просто молчал. Ходил в школу. Паял. Ужинал. Отвечал на вопросы — коротко, вежливо, «нормально». Катя, почувствовав что-то, тоже притихла: не лезла с рисунками, не просила почитать стихи, не дёргала. Дети — чувствуют напряжение, как животные чувствуют грозу: не понимают, но — затихают.

На третий вечер — среда — Мишка вышел из комнаты. Я сидел на кухне, читал «Курскую правду» (птицынскую статью — третий раз, не потому что интересно, а потому что — ждал).

— Бать, — сказал он.

— Мишка.

Он сел. Положил руки на стол — и я увидел: канифольные пятна, длинные пальцы, руки инженера. Руки, которые собирали усилитель, паяли платы, крутили резисторы. Не руки солдата — руки создателя.

— Я поговорил с Крюковым, — сказал он.

Я не ожидал. Не я отправил Мишку к Крюкову — Валентина подсказала, но — не отправила. Мишка — сам.

— О чём?

— Спросил: «Иван Фёдорович, вы — жалеете, что не служили?»

— И что он ответил?

— Сказал: «Нет. Потому что я — на своём месте. Армия — для тех, кому нужна армия. Мне — нужна была земля. Я — на земле. И — не жалею ни дня.» — Мишка помолчал. — А потом сказал: «Мишка, ты — не я. Тебе — не земля нужна. Тебе — провода. Иди к проводам. Это — не трусость. Это — правда.»