— Валь, — сказал я, — а мне — что делать?

— Тебе — ничего, — ответила она. — Не замечать. Не шутить. Не расспрашивать. Если Катя захочет — расскажет. Если не захочет — не давить. Двенадцать лет, Паш. Самый хрупкий возраст.

— Хрупкий, — повторил я.

— Хрупкий. Когда всё — впервые. И всё — по-настоящему. Даже если нам кажется, что — «ну, записочки». Для неё — это мир.

Я подумал: три года назад я не умел быть отцом. Не умел — потому что в прошлой жизни не был им. Управлять — умел. Стратегию строить — умел. Переговоры вести — умел. А вот сидеть на кухне и слушать, как жена объясняет, что двенадцатилетняя дочь влюбилась и это нормально, — этому я учился три года. И — всё ещё учился.

— Ладно, — сказал я. — Не замечаю. Не шучу. Не давлю.

— Хороший план, — сказала Валентина.

Не замечать — оказалось трудно.

Потому что Катя — не умела скрывать. Совсем. Никакого покерфейса, никакого самоконтроля — двенадцать лет, чистое стекло. Всё — на лице, в голосе, в жестах.

За ужином — рассказывала про школу. Как обычно: оценки, уроки, одноклассники. Но — появилось новое имя. «Серёжа сказал…» «Серёжа сегодня…» «А Серёжа — знаете?..» Серёжа — упоминался так часто, что Мишка однажды поднял голову от тарелки и спросил:

— Катька, а Серёжа — это кто?

Катя — покраснела. Мгновенно. От корней волос до подбородка — как по команде. Советский индикатор влюблённости — точнее любого датчика.

— Одноклассник, — пробормотала она.

— А, — сказал Мишка и вернулся к тарелке.

Валентина — посмотрела на меня. Я — посмотрел на Валентину. Мы оба — не засмеялись. Это было — усилие.

Катя начала рисовать по-другому. Раньше — тракторы, поля, школа, кошка на крыше. Теперь — портреты. Мама — в очках (Валентина наконец стала их носить, и Катя это зафиксировала немедленно). Папа — с блокнотом, серьёзный. Мишка — с паяльником, смешной (Мишка обиделся: «Я не такой!» — «Такой, такой», — сказала Катя). И — один портрет, который я увидел случайно, когда Катя забыла тетрадку на кухонном столе. Мальчик. С серыми глазами. С упрямым подбородком. Без подписи — но подпись не требовалась.

Я положил тетрадку обратно — ровно так, как лежала. Не заметил. Как договаривались.

Стихи Катя писала — каждый день. В новой тетрадке, «Катиной книге», которую я подарил на день рождения. Тетрадка хранилась под подушкой — священное место для двенадцатилетних секретов, наравне с безухим зайцем, который по-прежнему спал рядом.

Стихи за последний год изменились. Раньше — тракторы, посевная, «поле золотое, небо голубое». Победила районный конкурс «Юные таланты» — с этим. Теперь — другое. Не «поле золотое», а — люди. Чувства. Деревня — не как пейзаж, а как — жизнь.