Она вздрагивает.
— У меня такое чувство, будто… — я запрокидываю голову к небу, упираю руки в бока и тяжело вздыхаю, — …я потерялся. Погребен под дюжиной идеально упакованных, вложенных друг в друга коробок. И чтобы найти то, что я ищу, мне приходится рвать всё в клочья.
Элис хмурится, а затем несколько раз едва заметно кивает.
— Я порвала всё в клочья, — она смеется, но это звучит почти как всхлип. — А потом сожгла всё дотла, оставаясь в самом эпицентре.
Я не слышу машин на улице, не замечаю прохожих. Всё вокруг расплывается, пока мы не остаемся в своем собственном пузыре.
— Если тебе от этого станет легче, я бы сама себе не доверяла.
Я поникаю от сожаления. Зачем я это сказал?
Элис улыбается, и это ощущение сродни тому, как будто кто-то невидимый приподнимает мой подбородок, давая понять: мне не стоит испытывать раскаяние.
— Есть причина, по которой ты помолвлен, а я живу на задворках чьего-то чужого «жили они долго и счастливо».
Господи…
— Элис…
Она качает головой.
— Не надо. Когда мне было плохо, я искренне думала, что не доживу до тридцати. После смерти Криса само дыхание казалось роскошью, которой я не заслуживаю. Буквально всё в моей жизни сравнивается со смертью. Когда у меня не было работы, я думала: «Ну, по крайней мере, я не мертва». Брак? Семья? Любовь? Это кажется чем-то невероятно развратным для того, кто, вероятно, вообще не должен был остаться в живых.
— Что? — выдавливаю я, будто кто-то вышиб из меня весь воздух. Не раздумывая, я хватаю её за лицо, заставляя посмотреть на меня. А затем опускаю свой лоб на её лоб. — Никогда не говори так. Слышишь меня?
Она хватается за мои запястья и тяжело сглатывает.
— Ты меня слышишь? — повторяю я.
— Да, — шепчет она.
Я поднимаю голову и прижимаюсь губами к тому месту, где она только что была.
— Мне пора, — говорит она.
— Нет. Давай что-нибудь съедим. Выпьем. Прогуляемся. Что угодно. Просто… не уходи пока.
Её брови сдвигаются от нерешительности.
— Тебе не обязательно сжигать всё дотла, как это сделала я.
Мой большой палец касается её щеки.
— А что, если я хочу?
Мы идем в ближайшее кафе, она заказывает салат, а я беру кусок торта «Черепаха» с мороженым.
— Хочешь, чтобы я утащил твой салат? — поддразниваю я, когда она тянется через стол и вонзает вилку в мой торт, зачерпывая внушительный кусок.
Она открывает рот, как акула, и запихивает торт внутрь. Когда она ухмыляется с мороженым, стекающим по подбородку, моё сердце становится таким же тягучим, как карамель.
— Угощайся, — бормочет она с набитым ртом.
— Еще не поздно вернуться к своему призванию.