Боже, я так сильно его хочу, что готова заплакать.
Он целует меня в челюсть, я роняю флакон с таблетками и хватаюсь за край раковины, бесстыдно двигая тазом, чтобы тереться о него.
— Я так сильно её ненавижу, — говорю я сдавленным голосом, с трудом переводя дыхание.
Его губы растягиваются в усмешке, когда он прикусывает мою шею, не ослабляя сильной хватки на моих ягодицах.
— Нет, не ненавидишь, — он с силой подается бедрами вперед. — Но мне, блядь, нравится, как сильно ты пытаешься себя в этом убедить.
Он прав. Я не ненавижу Блэр, но хочу, потому что тогда мне не придется так сильно ненавидеть себя. Боюсь, уже слишком поздно спасать мою душу или его.
Тошнотворное чувство убивает бабочек в животе и гасит жгучую потребность в венах, когда я думаю о том, что Блэр позже захочет примирительного секса или что Мёрфи захочет разрядиться после наших двух сегодняшних встреч.
Я отталкиваю его, спрыгиваю с раковины и поднимаю таблетки с пола. Затем смотрю на него снизу вверх, словно во всём виноват он, хотя, скорее всего, виновата я.
— Если утром я буду готовить завтрак и услышу от мистера Моррисона хоть слово о том, как громко вы с Блэр занимались сексом, я нассу тебе в кофе.
Он приподнимает бровь.
— Понятно? — я стою на своем.
Мёрфи медленно подносит указательный и средний пальцы к виску в шутливом салюте.
Я сжимаю губы, чтобы не улыбнуться его жесту.
Но серьезно, пожалуйста, не спи с ней!
Эта мольба остается у меня в голове, потому что это несправедливая и нереалистичная просьба, что вполне подходит для фэнтезийного мира, в котором мне нравится жить с Мёрфи. Мой мозг вернулся к детскому поведению, заткнув пальцами уши и распевая: «ла-ла-ла-ла-ла».
Глава 40
Мёрфи
Выбор — это отстой. Старайся избегать его любой ценой.
Когда мы были маленькими, родители каждое субботнее утро летом водили меня с сестрой в Dairy Queen. Сестра была до жути скучной: вечно брала рожок с ванильной крошкой. А я терзался выбором. Банановый сплит или парфе «Арахисовый разрушитель»? Мама закатывала глаза и торопила меня, потому что за нами уже выстраивалась очередь. Папа неизменно вмешивался, заказывал один десерт, чтобы я мог взять другой, и мы делились. Он всегда говорил: «Жизнь коротка, приятель. Зачем выбирать?»
Он врал.
Жизнь не такая уж короткая. И с тех пор я на собственном горьком опыте убедился, почему выбор делать необходимо.
Я просто никогда не думал, что буду терзаться из-за любви. На самом деле, не уверен, что слово «терзаться» здесь подходит. Я загнал себя в угол, и мне из него живым не выбраться.
— Всё ещё в немилости? — спрашивает Хантер, пока мы тренируемся на его поле для гольфа рядом с площадкой для пиклбола.