Голую кожу мыло жгло еще сильнее, но ради чистоты я готова была потерпеть. Стоило намылиться, все тело защипало, кожа головы начала гореть огнем, а синяки и ссадины отчаянно заныли. Я торопливо положила мыло на камень и принялась ополаскиваться, смывая едкую пену.
Я вышла из бассейна со сложным чувством облегчения и сожаления. Купаться было очень приятно, так же как ощущать себя чистой (неприятный зуд не в счет), но я устала от слепоты и воображаемых опасностей, которые могли таиться в темноте. Я нащупала сухие вещи, быстро оделась, сунула сморщенные от воды ступни в туфли и отправилась к выходу, держа в одной руке мокрую одежду, а в другой – осторожно, двумя пальцами – вонючий обмылок.
При виде меня Джеб расхохотался.
– Что, кусается? Мы стараемся это исправить. – Он обернул ладонь полой рубашки, и я передала ему мыло.
Я не ответила на его вопрос, поскольку мы были не одни; позади Джеба выстроилась молчаливая очередь из пяти человек, все с полевых работ.
Первым стоял Иэн.
– Выглядишь лучше, – то ли удивленно, то ли раздраженно сказал он и протянул к моей шее длинные белые пальцы. Я отшатнулась. Он быстро убрал руку. – Прости.
За что он извиняется – за синяк или за то, что напугал? Вряд ли за попытку убийства. Наверняка по-прежнему мечтает завершить начатое. Впрочем, спрашивать его я не собиралась. Я устремилась прочь, Джеб последовал за мной.
– Сегодня все прошло не так уж плохо, – проговорил он, когда мы оказались в темном туннеле.
– Не так уж плохо, – повторила я. В конце концов, меня не убили. Есть чему радоваться.
– А завтра будет еще лучше, – пообещал он. – Мне всегда нравилось работать на земле. Просто чудо, сколько жизни таит в себе с виду безжизненное семечко. Сразу приходит на ум: даже я, старый дед, на что-то гожусь. Хотя бы на удобрение. – Джеб засмеялся собственной шутке.
Мы добрались до большой пещеры с огородом. Джеб взял меня за локоть и повел не на запад, а на восток.
– Только не говори, что не проголодалась, – сказал он. – Еду в номер я не приношу. Придется тебе есть вместе со всеми.
Я потупилась, состроила кислую мину, однако послушно последовала за ним на кухню. Народу там было немного; человек десять поглощали черствый хлеб и жидкий суп. При моем появлении воцарилась мертвая тишина. Хорошо, что еда была такой же, как всегда; если бы здесь каким-то чудом материализовалось филе-миньон или упаковка «Читос», я все равно не заметила бы разницы. Я с трудом заставляла себя глотать – боялась произвести малейший звук. Сколько это еще будет продолжаться?
Как оказалось, ровно четыре дня.