Третье. Меня внесли в реестр. Он так и сказал, без обиняков: «Вы внесены в реестр особого учёта как актив „Знаменосец". Не спрашивайте, кто выбирал наименование, — канцелярская традиция, у нас и „Чайник" есть». Врал и не краснел: наименование выбирали не в канцелярии, я к тому времени уже видел гравюру. Но виду не подал — раз им удобно думать, что я не понимаю, пусть. Непонимающий актив спит спокойнее понимающего, это вам любой актив скажет.

Про Возжигание он не спросил ни разу. Ни словом, ни намёком — а ведь сорок свидетелей, и хоть дети ряды закрыли, что-то да просачивается всегда. И вот это молчание было самым информативным местом всего разговора: он не спрашивал не потому, что не знал. Он не спрашивал, потому что ему не велели спрашивать. Тема была чья-то. Выше его тема, и он при ней состоял не дознавателем — сторожем.

И тут я стал торговаться. Потому что реестр реестром, а у меня к этой конторе был свой счёт и свой интерес.

— Господин Крапивин. Я человек простой, торговаться буду просто. Вы хотите от меня сотрудничества — наблюдение, замеры, может, когда и работу. Я готов. Цена: охрана семьи. Постоянная, гласная для меня, негласная для прочих. Дом, школа, дорога. Девять человек списком, список дам.

— Девять? — Он поднял бровь. На виду у него было три моих ребёнка.

— Девять. Шестеро приходящих. Они в том же реестре пойдут рядом со мной, я полагаю, — так что считайте это оптовой скидкой.

Он посмотрел на меня с чем-то, похожим на удовольствие, — как игрок смотрит на партнёра, который не путает масти.

— Согласовано будет, полагаю, — сказал он. — У конторы к вам интерес долгий, а долгий интерес любит целые семьи… Простите за цинизм.

— Циники по нынешним временам — самые надёжные люди. Романтики вон в швы уходят.

Он усмехнулся — впервые за час. И уже собравшись, у самой двери, обернулся:

— Да, к слову. Раз у нас торговля честная. Про человека, что стоял у вашего дома до нашего… — он сделал паузу точную, как у Верейского, только холоднее. — Это не наш. Мы его тоже видели. Дважды. Брать пытались — оба раза на месте оказывался никто. Понимаете? Не «ушёл» — а стоял человек, и нет человека, и снег не примят… Так что охрану вашим мы поставим с удовольствием. Нам самим интересно, кто там ходит.

Спасибо, Крапивин. Утешил.

Но настоящий его прощальный номер был впереди. Он уже стоял в дверях, в шинели, — и вдруг сказал, ровно, как справку зачитал:

— К слову, господин Сокольцев. Раз уж мы теперь сотрудничаем. Ваш случай — нетипичное взрослое пробуждение — он ведь не первый. За последние сто лет по реестрам их было ещё два. Оба зарегистрированы, оба взяты на учёт… — он надел шапку, — оба исчезли в течение года после регистрации. Бесследно. Дела закрыты «за невозможностью установления».