— И вы мне это говорите — зачем?

— Затем, что вы торговались за охрану семьи, а за себя — нет. Считаю должным сообщить фактическую сторону. — Он взялся за ручку двери. — Да, и последнее. Оба архивных дела — того и другого пробуждённого — выдавались из хранения. По служебным запросам. Запросы подписаны одним лицом.

Я уже знал ответ. Но спросил — положено.

— Верейский, — сказал Крапивин. — Инспектор Верейский, оба раза. Первый запрос — двадцать два года назад… Доброй ночи, господин Сокольцев. Замки на ночь проверяйте. Это уже не служебное — это человеческое.

* * *

В среду Глузман снял с меня плановый замер — теперь уже мой собственный, законный, по расписанию.

— Шестая грань, — сказал он, разглядывая ленту с таким видом, будто она была ему лично должна. — Рост замедлился. Канал… — он пожевал губами, — окреп. Стенки, если по-печному, обгорели и схватились. Знаете, что это значит?

— Что я перестал быть интересным?

— Что вы перестали быть аварийным, — он ткнул в кривую. — Раньше вы были котёл без клапана, я ждал взрыва. Теперь — котёл с клапаном. Взрыва я больше не жду, я жду… — он поискал слово и нашёл со вкусом: — эксплуатации. Долгой и безобразной, зная вас… Всё, идите. Через месяц покажетесь.

Уже у двери меня догнало его ворчание — не мне, себе, в бумаги:

— Шкалу менять надо. Вся шкала под детей писана, а тут… Под него отдельную шкалу заводить, вот что. Так и запишем: шкала Сокольцева. Пусть потомки мучаются.

* * *

Вечером я сидел на крыльце. Дом за спиной остывал от дня: наверху Варя гоняла Митьку по арифметике, внизу Алёнка поила герань — по норме, не сколько думает, а сколько надо. У калитки, через улицу, стоял казённый человек в тулупе — первый из обещанных Крапивиным, заступил с обеда. Стоял хорошо, грамотно, вполоборота. Мне от него было спокойно и чуть-чуть смешно: дожил, пехота, — под охраной.

Я достал тетрадку и подвёл итоги, как подводят на бивуаке, коротко.

Долг закрыт. Дружина цела. Волохова горит. Скуратов сидит. Садовник — в Изнанке, и там его ждали, и это вопрос не закрытый, а отложенный. Меня зовут ко двору, и отсрочка тает. У дома ходит некто, кого не берёт Тайная экспедиция. Два взрослых пробуждения за сто лет — оба исчезли в течение года, и оба дела листал Верейский, первое — двадцать два года назад, когда никаким инспектором он ещё… стоп. А кем он был двадцать два года назад? Дописать: выяснить. И где-то под всем этим, тысячу лет глубиной, стоит на стене мужик с усталыми глазами, пришедший из-за грани взрослым, чего не бывает.

Насыщенные полгода, записал я. Посмотрим, что дальше.