* * *

Сказать оказалось проще, чем я думал. Серое место в ту ночь взяло меня само — без перегруза, без лазарета: лёг, провалился, открыл глаза уже во мгле.

И понял с порога: тут стало хуже.

Мгла была та же, а тишина — не та. Раньше она несла, как провод под током. Теперь провод гудел внатяг. И пахло… в сером месте отродясь ничем не пахло, а теперь тянуло — далёким, палёным, как за десять вёрст от степного пожара.

Часовой стоял близко. Шагов пять. Ближе он меня ещё не подпускал — или это я стал ближе доставать, не знаю, как тут мерить.

И я впервые разглядел его толком. Мужик и мужик. Кряжистый, тяжёлый в кости, шинель не шинель — долгополое что-то, солдатское по крою. Лицо с гравюры: лоб в залысинах, скулы, усталые глаза. Только на гравюре он стоял, как на посту стоят в четвёртом часу, — с бережью. А теперь бережи не было. Теперь он стоял, как стоят под весом. Плечи вперёд, ноги враспор.

— Здорово, служивый. Дверь твою видел. Ладонь прикладывал.

— Слышал. — Гул у него в голосе был тот же, что в плите. Одна дрожь на двоих. — Тепло — не верь. Тепло — оно… заманивает. Швы сохнут от тепла. Лопаются легче.

— Понял. Не верю… Слушай, у меня мало времени и много вопросов, а ты словами не богат. Давай так: я говорю, что понял, а ты поправляй. Печать — твоя. Ты её держишь оттуда тысячу лет. Она расходится. Сеятель — тот, что у нас Верейским звался, — тридцать лет её расшатывал и теперь идёт добирать. Так?

Пауза была короче обычного. Ему тоже, видать, надоело цедить.

— Так. Сеятель идёт за урожаем. Уже идёт. Его… ведут.

— Кто ведёт?

— Те, кому он сеял. — Часовой повернул голову, и я проследил его взгляд — туда, во мглу, где серое густело до черноты и откуда тянуло палёным. — Он думал — себе сад растит. Смешной… Все они себе растят. А сад один. И хозяин у сада… — он не договорил. Не стал. И от этого «не стал» у меня по хребту прошло холодом, потому что за тысячу лет человек, надо думать, разучился бояться всего, чего можно, — а этого вот не разучился.

— Сколько у меня времени?

— Мало. Считай сам — у тебя девочка считает хорошо, стежки слушает… — Что-то дрогнуло в усталых глазах, тень тепла. — Хорошая девочка. Глазастая. Береги.

— Берегу… Теперь главное, служивый. Когда начнётся — что мне делать? Как её держать, печать твою? Учи давай. Ты один умеешь.

И вот тут он сделал то, чего не делал никогда: шагнул ко мне сам. Мгла подалась перед ним нехотя, со скрипом почти. Вблизи стало видно, чего ему стоит каждый час: не лицо было у человека, а именно что пост — давно не сменявшийся, вросший, из последнего.