Софья уже писала. Не оборачиваясь, вслух, грифель так и летал:

— Считаю. Продовольствие в стенах — на шесть недель по спискам, проверю завтра сама, интендант врёт всегда и всем. Лазарет — сорок мест, расширяемо до семидесяти, если Глузману дать людей. Младших в случае чего — в цитадель, туда же воду и сухари, я составлю роспись… Матвей Петрович, мне нужны будут ключи от третьего склада. Официально.

— Будут.

— Тогда у меня всё. Пока всё.

Тюфяк сидел, сцепив ручищи, и смотрел в стол. Потом поднял голову:

— А свод-то там какой? Ну, над дверью. Кладка какая?

— Монастырская. Валун с перевязкой, — говорю. — А что?

— Крепить надо. — Он сказал это со спокойной хозяйской тоской, как про забор говорят. — Трещины же. Оно, может, и не удержит ничего, крепёж-то, супротив такого… А только стоять под треснутым сводом и не крепить — это не по-людски. Я бы посмотрел. С Лукичом бы мы там…

— Посмотришь. С Лукичом. — Я записал себе: лес, скобы, домкраты, провести через Софью. — Ещё.

Аглая подняла руку — она так и не отучилась поднимать руку, как в классе, и никто её не поправлял, потому что было в этом что-то правильное.

— Мне нужно туда ходить. Каждый день. Слушать стежки… Я буду считать, сколько расходится за сутки. Тогда будет срок. Понимаете? Будет число, когда…

— Понимаю. Будешь ходить — с сопровождением, по росписи… Ланской?

Всеволод встал. Совет сидел, а этот встал — устав, ничего не попишешь.

— Прошу разрешения написать отцу. Без подробностей. Одно: чтобы к началу зимы дружины рода стояли ближе к парому, чем обычно. Отец поймёт. Он… — Всеволод поискал слово, — он умеет понимать недосказанное. Восемьсот лет практики.

— Разрешаю. Пиши… Варя?

Варя молчала весь совет — сидела рядом с Митькой и держала его, между прочим, за шиворот: тот порывался вставить про свои метки в третий раз. А тут сказала — тихо и не мне, а как бы всем:

— Мама на полигонах служила. Она бы сказала: раз известно, откуда придёт беда, — это уже не беда, а задача… — и добавила, совсем по-аннушкиному дёрнув бровью: — Задачи мы решаем.

Вот и весь военный совет. Восемь человек за столом, старшему сорок пять, младшей семь, и младшая под конец внесла своё:

— А дяде сказать?

Стол притих. Алёнка сидела над остывшей кашей и смотрела на меня ясно, без всякой мистики, по-хозяйски.

— Какому дяде, солнышко?

— Ну какому. Старенькому. Который у тебя там служит. — Она махнула ложкой куда-то вниз и вбок, и точность этого жеста мне не понравилась совершенно. — Ему же тоже готовиться. Он же один там. Одному готовиться скучно.

— Скажу, — пообещал я. Голос, не соврать бы, был у меня не вполне ровный. — Сегодня же и скажу. Доедай кашу.