А я стоял в своей шеренге, тянул носок, где положено, и слушал.

Не ушами. Печкой.

Внизу, под плацем, под всем этим блеском, гудело. Ровно пока, привычно — я этот гул уже неделю носил в костях, притерпелся. Аглая стояла через двор, при санитарной команде — мы её туда приписали, чтоб имела право ходить где хочет, — и через каждые полчаса я ловил её взгляд. Кивок: ровно. Кивок: ровно.

В полдень двор проследовал в актовую залу — доклады, представления, список отличившихся. В час пополудни планировался обед. На три была назначена «демонстрация учебных достижений» на малом полигоне: показательная «карусель», щиты, лёд, всё красиво.

В четверть первого Аглая не кивнула.

Я увидел её через плац — она стояла у санитарной линейки, очень прямо, прижав кулак к груди, и смотрела на меня. Просто смотрела. И этого хватило: я вышел из шеренги — по «надобности», дежурный офицер моргнул, я ему был свой, — и через минуту она докладывала мне за трибуной, шёпотом, в стену:

— Проснулись. Не один, Матвей Петрович, — веером. Западный, потом береговые, потом под старым фортом — по очереди, с промежутком… — она сглотнула. — С РАВНЫМ промежутком. Понимаете? Как фитили. Их кто-то поджёг по расписанию. Одной рукой.

— Сколько до первого?

— Час. Может, полтора. Они наливаются медленно, их берегут к… — и опять это «к», которое никто не договаривал.

Час. В зале — двор, министры, наследник. На острове — четыреста детей. Паром — один, ходка сорок минут, и это если по погоде.

Я нашёл глазами Волохову — она уже шла ко мне сама, почуяла. Нашёл вестового — Мещерскому. И пошёл делать самое трудное из всего, что в тот день предстояло: уговаривать империю уйти с парада.

* * *

Вот вам задача, которой нет в учебниках: эвакуировать императорского наследника, не произнося слова «эвакуация».

Сказать прямо — нельзя. Прямо — это паника, это конвой хватается за палаши, это двести человек свиты бегут к одному парому, давя друг друга и детей. И это ещё лучший вариант: худший — это церемониймейстер с виолончельным голосом объявляет, что «оснований для беспокойства не усматривается», и все остаются. Бумага, которой писали такие ответы тридцать лет, здесь тоже присутствовала — лично, в шубах.

Мещерский понял с полуслова. Позеленел, но понял.

А дальше сработал князь.

Я ему сказал четыре слова. Подошёл в перерыве между докладами — по чину не положено, ну да я и не по чину подходил — и сказал негромко: «Пора, ваше сиятельство. Веером». Он посмотрел на меня одну секунду. Ровно одну — я считал. Потом кивнул, как кивают на плацу, и пошёл к наследнику.