О чём говорят князья с наследниками — мне из четвёртой шеренги слышно не было. Но через десять минут церемониймейстер объявил, сладко и торжественно, что «его императорское высочество изволил выразить желание осмотреть достижения академии в полевых условиях, на материке, у знаменитого брода» — и что «программа переносится с сохранением всех номеров».

Красиво? Красиво. Двор потянулся к парому — не бегом, а чинно, с удовольствием даже: на материке ждали сани, полсть, глинтвейн по погоде. Гвардейский конвой снялся первым — этих князь, видать, предупредил по-своему, потому что снялись они не парадно, а по-рабочему, охватом. Министерские грузились, переговариваясь о столичном.

И только один человек задержался. Наследник — уже у сходней — обернулся и посмотрел. Не на строй. Поверх строя, на башню, на стены… на остров посмотрел, вот как. Долго, секунд пять. Потом нашёл глазами — меня. Не знаю, как: в четвёртой шеренге, среди трёхсот шинелей. Нашёл, посмотрел, и было в этом взгляде что-то такое, от чего я потом полдня отплёвывался: он знал. Не всё — но что-то он знал, этот усталый бумажный мальчик, и уезжал он не глинтвейн пить, а выполнять чью-то договорённость, о которой мне знать не полагалось.

Второй раз паром ушёл с половиной свиты. Третьего раза не понадобилось: оставшихся церемонийных Мещерский дожал самолично — «покорнейше прошу, на материке уже накрывают».

К трём пополудни на острове остались: академия, гарнизон, мы. И оно — внизу.

Детей делили по росписи — быстро, без слёз почти: намуштровали. Младших — колонной в цитадель, Митька у трубы уже командовал своим хозяйством, и я слышал в раструб его голос — ломкий, серьёзный: «Второй класс, не толпись на лестнице, по трое!.. Куда с санками? Оставь санки!..» Полководец. Санки — брось.

В четыре Аглая доложила: первый шов, западный, — дозрел. В четыре двадцать — береговые.

А в четыре тридцать запела печать.

Я стоял тогда уже внизу, в галерее, у поворота, — и услышал, как гул, ровный, тысячелетний, привычный, взял и поднялся на пол-тона. Потом ещё. Тонко, на грани, противно — и знакомо до дурноты: так пел хрусталь в клюевском компасе, в самый первый день, перед тем как треснуть. Тогда пела стекляшка с напёрсток. Теперь пел остров.

— Матвей Петрович… — Аглая рядом стянула очки. Лицо у неё было белое, но голос — рабочий, счётный, софьина школа: — Стежки пошли. Не по одному теперь. Я больше не успеваю считать.

* * *

Мещерского я нашёл у входа в склеп — он спускался мне навстречу, с фонарём, и по лицу его я понял, что старик уже всё посчитал сам, без аглаиной тетради.