— Не перетягивайте, — предупредил доктор, заметив мое усилие.

— Никакого желания душить ее светлость во имя науки не имею.

— При чем здесь наука? — процедила Екатерина сквозь зубы. — Это инквизиция.

— Инквизиция осталась там, на тракте, под колесами. А сейчас мы пытаемся спасти ваши будущие отношения с зеркалом.

Парировать она не стала — стяжки уже начали работать. Половина лица оказалась надежно зафиксирована. Любая попытка заговорить или изменить выражение лица отзывалась болью.

— Готово, — резюмировал я, затягивая последний узел. — Переходим к испытаниям.

— В чем они заключаются?

— В абсолютном ничегонеделании. Это самая сложная часть.

Она попыталась презрительно скривить губы и тут же зажмурилась.

— О чем я и толковал, — удовлетворенно кивнул Беверлей. — Ваша мимика официально отправлена на прогулку.

Я наблюдал за княжной. Она сидела неестественно прямо, почти забыв дышать. Видимо, накатывала тупая, изматывающая боль — из тех, что не вызывают крика, но медленно сводят с ума, выкручивая нервы наизнанку.

— Вердикт? — спросила она, распахнув глаза.

— До Твери продержится. При условии, что вы не сорвете конструкцию.

— Не дождетесь.

— И изволите помалкивать всю дорогу.

— Ваша наглость переходит границы.

— Считайте это лечебным голоданием для рта.

Ее взгляд обещал мне долгую и мучительную смерть. В другой ситуации я бы предпочел извиниться, но не сейчас.

— Хорошо, — бросила она. — Если эта дрянь действительно спасет лицо, я готова терпеть.

В этот момент картинка окончательно сложилась. Дело было не в природной смелости — ее хватало и раньше. Суть в другом: княжна приняла унизительную часть лечения. Для человека ее калибра подобное смирение давалось тяжело.

Беверлей придирчиво ощупал узлы.

— Конструкцию до утра не трогать. При малейшем появлении жара или жжения — будить меня немедленно. Пища исключительно перетертая. Никаких сухарей или жесткого мяса.

— Прекрасно. Теперь у меня еще и еда как в богадельне, — проворчала Екатерина.

— Скорее, как у послушницы в строгом монастыре, — поправил я.

Аннушка наконец-то не выдержала и прыснула в кулак. И — о чудо — княжна даже не повела бровью. Лишь аккуратно опустила вуаль поверх бандажа и плавно поднялась со стула.

Когда мы выбрались на крыльцо, сумерки уже плотно укутали станцию.

К исходу третьего дня бесконечная тряска превратилась в особое состояние транса. Границы между утром, полуднем и очередной станцией стерлись. В памяти мелькали грязные дворы, лужи, и хмурые физиономии ямщиков, взиравших на великокняжеский экипаж.

Екатерина держалась исключительно на аристократическом упрямстве. Скрытая под вуалью тугая повязка исправно выполняла свою функцию: заблокированная мимика заставляла княжну экономить слова, а пищу и воду приходилось цедить микроскопическими глотками.