Первую резьбу я сорвал. Вторую безнадежно испортил в середине хода. Третья поддалась. Работая под лупой, медленно, с долгими паузами, я чувствовал, как металл сперва неохотно, а затем послушно принимает нужный шаг. Крошечный винт, еще более мелкая втулка, тонкая тяга — четверть поворота давала едва заметное глазу смещение, но на лице это обеспечило бы идеальную посадку. Один такой узел я спрятал в вытянутой жилке у виска, другой — пониже, вписав его в орнамент. Снаружи — серебряный росток с золотой искрой в сердцевине, внутри — работающий винтовой ход.

Вот теперь азарт проснулся всерьез.

Собрав первый фрагмент — каплю у брови, ветвь на виске и несущую дугу со скрытым узлом, — я проверил механизм. Поворот винта — и дуга чуть приподнялась. Ослабил — легла мягче. Вещь ожила в чистом ремесленном смысле: она перестала быть мертвым узором, став послушным инструментом. А с учетом того, что лицо Екатерины — это некое подвижное пространство, отображающее мимику, то пришлось придумать шарниры и петли.

Я снова приложил заготовку к бюсту. Теперь образ был интереснее. Личник прорастал сквозь лицо тонкой металлической вязью. Переплетение двух-трех лент оставляло простор для воздуха и кожи, прикрывая шрам не плотной броней, а игрой света и тени. К уху линия сужалась, обещая исчезнуть в прическе. Издали — хищный и острый драгоценный знак. Вблизи — сложнейшая оправа, где нет ни единой случайной черты.

Я долго стоял, щурясь от лампы. Снимал детали, подтачивал, грел, снова гнул. Работа шла неспешно, как и положено вещи, которой суждено либо вознести мастера, либо ославить его на всю столицу. И чем дольше я возился с серебром, тем яснее понимал, что я изобретаю новый род красоты.

Первый азарт в моем деле коварен: стоит ему найти верный ход, как мастеру начинает чудиться, будто работа почти завершена. Это — кратчайший путь испортить всё на середине. Я заставил себя отложить заготовку.

Установив бюст прямо перед собой, я сместил лампу — боковой свет теперь выхватывал каждую неровность гипса. Весь замысел в уме распался на три задачи. Личнику полагалось в одной части надежно держать форму, в другой — направлять взгляд, в третьей — исчезать вовсе, не позволяя зрителю заподозрить в украшении сложную механику. Смешение этих ролей неизбежно превратило бы вещь в дрянь.

Любое изделие держится скрытой основой — для лица она должна быть невесомой и упрямой. Я приложил заготовку к гипсу и посмотрел ее с иного ракурса. Слишком резкий угол.

Сняв деталь, я снова прогрел её и выгнул мягче. Теперь серебро шло не по самому рубцу, а рядом с ним — так оправа обнимает камень, не пытаясь задавить его собой. Шрам не надо все же перекрывать металлом, точно заплаткой; это делает личник насквозь фальшивым. Беду следовало вплести в рисунок, а не затыкать её наглухо. Да, так будет лучше.